The Last Testament Of Oscar Wilde

Ведь секретом моего успеха была безраздельная вера в собственную исключительность. Украшая каждый свой день самоцветными словами, обволакивая каждый час ароматом вина, я не придавал значения ни прошлому, ни будущему. Теперь я должен соединить их бесхитростными словами – это мой долг перед самим собой.

Очень непростая для меня книга оказалась. Несколько раз хотелось бросить, не дочитывая. Нет, написана книга хорошо и по форме очень интересно. Питер Акройд решил рассказать об Оскаре Уайльде, но как бы его же собственными словами. И вот перед нами якобы дневник Уайльда, который он вел в последние полгода своей жизни. Это и дневник, и исповедь, и, может быть, завещание. Вот только я не уверена, что, если бы сам Уайльд вёл такой дневник, он бы настолько вывернул себя в нем наизнанку. Ибо, честно говоря, личность предстает перед нами малоприятная. И да простят меня поклонники Оскара Уайльда, но мне рисовался образ человека долго и упорно ссавшего против ветра. Делал он это упорно и целенаправленно, не обращая внимания ни на уговоры друзей, ни на увещевания близких, искренне любящих его людей. И вот он теперь стоит весь, извините, обоссанный, неподдельно этому возмущается, но тем не менее ссать не перестает, ибо считает, что делает это очень элегантно, и все должны искренне восхищаться силой его струи и её эстетическим наполнением. И можете мне сколько угодно рассказывать, что это был бунт против обывателей, что Уайльд – гений, которого не поняли современники, но мне не близки ни эстетизация безнравственности, ни пряное очарование порока, ни изысканность грязи. Я всё время невольно сравнивала Уайльда с Бодлером. Наверное, это звучит странно, но как раз Бодлера я очень даже уважаю. Возможно потому, что французский поэт не пытался сделать из своего творчества философию, не гонялся за красивыми витиеватостями и не оправдывался своей гениальностью, а просто писал, как чувствовал. Да и нарциссизмом особо не страдал.

И, кстати, про стойкий миф о противоречии гения и толпы. «Толпа», как раз восприняла Уайльда поначалу очень даже положительно и даже с некоторым восторгом. Его стихи и статьи охотно печатали, его пьесы шли во многих театрах, его стилю одеваться подражали, его принимали в лучших лондонских салонах. То, что случилось дальше, больше похоже на тяжелый случай «звездной болезни», который мы можем неоднократно наблюдать и сейчас со многими творческими личностями. Человек, обласканный славой, начинает чувствовать себя непогрешимым, неуязвимым, исключительным и начинает играться во вседозволенность. Уж извините, но из этого никогда ничего хорошего не получалось: ни в 19 веке, ни сейчас. И гениальность тут не причем, да и была ли она? Яркий самобытный талант? Безусловно! Талант быстро растраченный и «закопанный в землю»? Да, к сожалению.

Еще один миф, что Уайльд пострадал за свой гомосексуализм. Тоже верно лишь отчасти. И упрекая общество в лицемерии, может стоит всё же начать с собственной персоны. А цитируя в оправдание «Пир» Платона, стоит вспомнить, что древнегреческий философ превозносил такую любовь мужчины к мужчине, при которой возлюбленные облагораживают и возвышают друг друга, а вовсе не тот случай, когда мужчина вначале сам облазил все самые злачные притоны и бордели, в которых проститутки – юноши, а затем и своего юного любовника к этому приучил, всячески поощряя. И денег в этих борделях было спущено немеряно, и долги потом повисли на жене и детях. И не создавалось в этот период никаких произведений, ни гениальных, ни талантливых, никаких. И плюс алкоголь. И в целом, неглупый ведь дядька был и понимал, что это путь в бездну, но проще ведь общество обвинить в непонимании...

Когда-то я превыше всего ценил внимание окружающих; на этом я построил целую философию, превращавшую мир в многоцветную мантию, которую незаурядный человек набрасывает себе на плечи. Но мантия стала сетью, столь же губительной, как сеть Клитемнестры. Сила моей мысли наполовину происходила от тщеславия – а когда его нет, быть замеченным или выделенным значит потерять, а не приобрести.

Н-да, очень нелицеприятный портрет у Питера Акройда получился, жесткий, даже жестокий. Жил себе звездный мальчик, поверивший в свою исключительность, с презрением относившийся к окружающим и предавший свою мать, жену, сыновей. За грехи эти стал он уродом, теперь его все презирали, били и гнали отовсюду. А он хоть и сожалел об утраченном, но изменился не сильно, так уродом и умер...

Судьба моя исполнилась до конца: после головокружительного взлета я испытал жесточайшее падение и ныне обрел свободу, присущую тем, чей путь развития пройден.

P.S. И да простят меня поклонники Оскара Уайльда. Чур, претензии не ко мне, а к Питеру Акройду)

* Однажды я встретил Оскара Уайльда. Да, в Москве. Да, в 21 веке. Он сидел на лавочке в аллее перед фонтаном и грустил. Он был прекрасен в своей меланхолии, я был очарован его грустным видом. Я быстренько побежал в книжный, купил первую попавшуюся книгу с именем О. Уайльд на обложке. Вернувшись в парк за автографом, я увидел на той самой скамейке лишь безобразного и дурно пахнущего бомжа. После я шел домой мимо Английского квартала и думал: «А может?.. Да ну, ерунда какая-то». * Оскар Уайльд, проповедник английского уныния. Приехал бы он в Россию для изучения лингвистических особенностей русской тоски? Вероятно да, если бы счел Россию лимбом. Дорогой Оскар Фингал О’Флаэрти Уиллс, поверь пожалуйста, что у нас не ад. *** Если бы мистер Уайльд все же приехал в Россию поглядеть на наш парад ряженых, он бы остановился в гостинице под именем Жоржа Дантеса, лучше под именем убийцы, чем под опозоренным своим собственным. Ведь в России и сегодня преследуют за, а Мельмота-Скитальца читали лишь отдельные книжные фрики. К тому же, Уайльд, как и Пушкин, читал в юности Апулея, а Цицерона не читал. А значит должно баыть и еще что-то общее с Пушкиным. * Я встретил Оскара Уайльда, стирающего какую-то букву со стены. На мой немой вопрос он ответил одним лишь словом: «Пошлость». И после паузы добавил: «И стыд». «Даже ирландцу небезразлично», - подумал я. Если бы О. Уайльд познакомился с В. Хлебниковым, то они нашли бы общий язык. Ведь заклятье смехом, это почти то же самое, что обезоруживание смехом. Даже то, что Велемир вряд ли мог бы счесть Бога шутом, вряд ли помешало бы их дружбе. Я застал Оскара за рассматриванием Мадонны Рафаэля. «Устарело», - сказал он. «Рафаэль или христианство?» - уточнил я. «И то, и другое», - сказал он и, по-прежнему не отрывая взгляда от картины, перекрестился. Знакомый журналист в независимой газете написал заметку под заголовком «Кто вы, мистер Уайльд?». В ней он размышляет о том, что писателя судили не за гомосексуальные связи, а за то, что он не стал скрывать их от публики. Делай что хочешь, но не выноси сор из избы – главный тезис заметки. При встрече с журналистом я пожал ему руку, а затем написал на него (как это сейчас модно) анонимное письмо в органы. Буду корить себя и каяться. Мы беседовали с Оскаром Уайльдом об Америке, стране возможностей и парадоксов. Внезапно, он сменил тему и произнес: «Я бы ни за что не стал писать автобиографию, пусть это сделают за меня, складнее выйдет. Я уже наговорил много изящных словес, а кто-то может их еще и приумножить. Или показать, какой я есть, самый обычный человек, идущий к концу жизни с печалью в глазах». Больше на эту тему Уайльд никогда не высказывался. Оскар Уайльд обрел понимание поэзии, читая строки Теннисона про вздыхающие камыши и ветер. Я обрел свое чувство поэзии при чтении строк Бродского про ветер, поднимающий ястреба. Был ли это один и тот же ветер? Вы! Одетые в серый цвет! Вы испытывает муку о другом? Вам понятна правда, похожая на нож? Вас беспокоят боли в ухе? Может вас преследуют эринии? Или вы с детства видите видения, которые искажают ваше лицо? Вы бледнеете, увидев призрак Джонатана Свифта? Или вы просто прекрасный неврастеник по пути в гастроном? Покупайте наши маски, чтобы скрыть ваше лицо, ваши эмоции. Есть даже маска, сделанная Оскаром Уайльдом, маска Оскара Уайльда, естественно. * Оскара не зря называли диким. Он всю жизнь искал гармонии, а руководствовался страстями. «Страсти – это смерть», - сказал кладбищенский сторож одинокому страннику в пальто. Странник подошел к могиле с надписью OSCAR WILDE и с удивлением обнаружил, что она обнесена стеклом. «Это чтобы жизнь не целовала смерть», - пояснил сторож. *** Молодой писатель сидел на лавочке в парке и грустил. Я подсел к нему и поинтересовался, почему он плачет. Писатель сказал: я написал «Идеального мужа» и «Хармида», я придерживался принципов эстетизма и пользовался услугами проституток-мужчин. Я сделал все, что и Уайльд, но меня не осудили, мне не плюнул в лицо ни один соотечественник.

Приятно, когда предвзятое мнение не оправдывается. Почему-то мне казалось, что эта книга будет откровенно слабой; наверное, потому что она претендует на звание дневника самого Уайльда, а выдавать свои мысли за чужие, а ещё и так, чтобы они гармонировали, это всегда нелёгкая задача. Кроме того, я читала уже несколько биографий Оскара Уайльда, которые отличались и по создаваемому ими впечатлению, и по манере повествования, и по отношению автора к рассматриваемому персонажу. Моё представление о личности Уайльда сформировали, прежде всего, две работы: это обстоятельная биография авторства Ричарда Эллмана и, как ни странно, воспоминания сына писателя - Вивиана Холланда. Странно - потому что в этой биографии меньше всего говорится непосредственно о Уайльде, но она подкупает своей искренностью и еле заметной тоской по разбитой семье. Родной сын - это настолько очевидно близкий человек (но в данном случае одновременно и отчуждённый), что читая его воспоминания, вплотную сталкиваешься с частичкой самого Уайльда. Для меня это ценно, потому что, мне кажется, Оскар Уайльд - такой Художник, которого не разглядеть в его собственных произведениях. Наверное, сам бы он с этим не согласился - а может, и согласился бы - в зависимости от настроения. Он успел написать очень мало, но иначе и быть не могло: он бы в любом случае не написал больше. Его нельзя узнать через его же творчество; он подобен древним грекам, коих он высоко чтил: его поэзия - устная, он в любой момент готов был заговорить на языке искусства, а его истинные произведения витали в виде Идей - а воплощались в различных вариациях. Поэтому настоящего Уайльда мне удалось найти главным образом в сборнике его "Застольных бесед", в его письмах, нежных стихах и, конечно же, в чужих воспоминаниях о нём. Но среди них - мало что действительно достойно внимания, так что очарование Уайльда постоянно ускользает и тем самым притягивает, своей неуловимостью. Питеру Акройду удалось создать что-то простое и в то же время потрясающее: это ещё одна биография, но рассказанная от лица Уайльда, своей бесхитростностью и искренностью она напоминает воспоминания Вивиана. Очень заметно, что Акройд талантливо внимает перу Оскара Уайлда: он знает его слог, его направление мысли; то, как бы мог сказать это он сам. Эта импровизация напоминает De Profundis - она, очевидно, тем и навеяна - но дневник этот всё-таки кое в чём отличается от Исповеди: Исповедь - это как должно быть, а дневник - это как есть. Тут сфера воображаемого оказывается правдивее, чем действительность - в лучших традициях философии Уайльда. Личность и судьба этого "много любившего и много страдавшего" человека довлеет над его творчеством; поэтому приходят в замешательство те, кто ничего о нём не знает, но читали что-либо из его произведений, при попытке охарактеризовать автора: как раз потому что большая часть его творчества практически не характеризует своего автора. Отражение этой мысли я также нашла в книге Акройда; вообще многие мои размышления о личности Оскара Уайльда встретили в ней отклик. Она мне потому и понравилась, что весьма точно гармонирует с моим восхищением этой персоной и моими представлениями о ней. Есть, конечно, у Акройда и минусы. Непонятно, зачем он вплёл сюда какую-то мифологическую историю о незаконном рождении Уайльда, когда эта гипотеза даже в качестве фантазии не выдерживает никакой критики: достаточно привести в пример абсолютное сходство сэра Уильяма Уайльда с сыном. Также некоторые диалоги из этой книги показались мне неестественными и вульгарными - всё же их было немного. И в целом очень и очень достойное произведение. Здесь: Уайльд - романтик и отверженный, поставивший на кон всё ради знакомства с мрачной и запретной бездной; вечно юный Поэт, ставший в конце пути тенью самого себя. Интересна попытка Акройда объяснить гомосексуализм Уайльда как некий экзистенциальный бунт. Интересна - потому что правдоподобна и не кажется такой ограниченной, как теория Эллмана о психическом отклонении, вызванном сифилисом. Что ж, я буду и дальше искать книги о Уайльде, в надежде снова поймать это славное чувство единения с главным героем, это ощущение вовлечённости в то, что давно отрефлексировано и переосмыслено через чувство вины последующих поколений.