- У нашего управдома с перепою внезапно открылось рвение к чистоте, сказал он, спуская на пол собачку. - Стоит внизу лестницы и утверждает, что лестница загажена моей собакой. "Это, - он говорит, - ее кало. Если ваша собака будет продолжать эти выступления на лестнице - возбужу судебное преследование". Я говорю: "Вы не правы, Журавлев, это не ее кало..." И так мы спорили, вместо того чтобы ему мести лестницу, а мне идти на службу. Такова русская действительность...

Василий Алексеевич был ужасно молод. Ну, что же: семнадцати лет влез в броневик, мчавшийся вниз по Тверской к площади Революции. Воевал три года. Потом — академия, чертежные столы, склеп на Донском кладбище, сны наяву о голубых городах. Житейского опыта не было ни на грош.

Нам здесь нет надобности подробно рассказывать о немощеных уличках, о гнилых заборах и воротах с лавочками для грызения подсолнухов, о заплатанных досками домишках, где на подоконниках цветут герани в знак того, что "мол, как хотите, граждане, а насчет герани в конституции ничего прямо не сказано..."

— А что?.. Разве не за это мы пошли в восемнадцатом году умирать, товарищи? — проговорил он глуховатым голосом. — Помню, этим городом я в сыпняке бредил... В какой-то степи сижу у столба... Дождь... Мертвяки валяются... А за дождиком, из мокрых бурьянов просвечивают купола, дивные арки, вырастают дома уступами... Сейчас — закрою глаза и вижу... Эх! А мы время теряем, пиво пьем...

– Бывают такие стервы со взведенным курком… От них подальше, голубчики…

Можно подавить в себе страх смерти, честолюбие, жажду жить... Животное благополучие... Все, что хотите... Воля верховодит надо всем... Я доказал это моею жизнью, товарищ следователь. Но сколько бы я ни хотел - сердце мое будет биться так, как само хочет... Жизнь моего тела, вся до последних тайн, - не подвластна мне... Когда мне вырывают сердце с жилами, - все летит к черту... Вы спрашиваете, на какой я попался крючок?.. Любовь... На то, что мне не подвластно.

Вы правы, это - трагедия: войти в будни, раствориться в них не могу, и быть личностью, торчать одиноко тоже не могу.

Мещанство метлой не выметешь - ни железной, ни огненной. Оно въедчивое. Его ситцем, и книгой, и клубом, и театром, и трактором нужно обрабатывать. Перевоспитать поколения. Для вас, поэтов, - если хотите, соглашусь, - наше время трагическое...

Революция - это целое бытие. От взятия Зимнего дворца до тридцати двух копеечек за аршин ситца. Вы представляете, какой это чудовищный размах, какой пафос должен быть, чтобы заставить боевого товарища с четырьмя орденами Красного Знамени торговать баранками на базаре... Больше мужества нужно в конце концов эти баранки продавать, чем с клинком наголо пролететь в атаку.

- Вот что я тебе скажу, Вася... Какое там - любовь. Прожить бы!.. О-хо-хо... Думаешь, выходят замуж оттого, что влюбились? Это только в кинематографе. Какая уж там любовь. Встретишь человека случайно, посмотришь: если чем-нибудь может улучшить твое положение - выбираешь его...

И сколько бы ни гремели грозно русские пушки, повелось, что рабской и униженной была перед всем миром великая страна, раскинувшаяся от Вислы до Китайский стены.

У меня, например, в эти дни было чувство ужаса. Подумай, я твердо стоял обеими ногами а земле: за спиной - 185 миллионов мужепесов, империя, закон и прочее, вплоть до тетушки Епанчиной с большими рысаками. все это я мог поносить и предавать под пьяную руку, но я был тведо влит в скалу. И вдруг за спиной холодок и пустота. земля уходит! Мираж! Бред! Дым! Ох, это было страшно!

Должно быть, в том счастье у нас на земле, чтобы забыть самого себя. Тот счастлив, в ком полнота, согласие и жажда жить для тех, кто дает эту полноту, согласие, радость.

Это не жизнь, не смерть. Живой мозг, живое тело. Но жизнь осталась там...