Рассказы

– Внушите солдатам, что мы с этих рубежей отходить не можем, не имеем права. Есть приказ, который мы называем «Ни шагу назад»…

Глаза его блистали, как сталь, стальная шашка свистела по воздуху… Ольга Вячеславовна с похолодевшей от волнения спиной глядела на него, упираясь острыми локтями в колени, прижав подбородок к стиснутым кулачкам… Казалось: рассеки свистящий клинок ее сердце – закричала бы от радости: так любила она этого человека…

В исступлении она все ещё верила в справедливость, придумывала фантастические планы – раздобыть бумаги и карандаш, написать всю правду каким-то высшим властям, справедливым, как бог.

— А вот, тетушка, вы, чай, и не разобрали, кто таков наш гость.
— Фенин какой-то.
— В том-то и дело, что не Фенин, а граф Феникс, — сам Калиостро.
Федосья Ивановна широко раскрыла глаза и всплеснула пухлыми руками. Но Федосья Ивановна была русская женщина, и поэтому известие, что в доме их знаменитый колдун, поразило ее с иной стороны: тетушка вдруг плюнула.
— Бусурман, нехристь, прости господи, — сказала она с омерзением, — всю посуду теперь святой водой мыть придется и комнаты святить заново…

Лялечкина сила была в том, чтобы казаться дурой. Она очень нравилась пожилым, переутомленным работой мужчинам, ответственным работникам, хозяйственникам. Ее хотелось взять на колени и, раскачиваясь, забыть грохот и вонь города, цифры и бумажный шелест канцелярии.

Одна, одна в дикой, враждебной жизни, одинока, как в минуту смерти, не нужна никому...

Она читала и слышала об этом, и ей казалось, что это труднее войны. Города, где она проживала, были разрушены с неистовой яростью, все покривилось и повалилось, крапивой заросли пожарища, - человек жил под одной рогожкой. Человек ел и спал, и во сне все еще грезились ему виденья войны. Творчество выражалось в производстве банных веников и глиняной посуды - такой же, как в пращуровские времена.

Листочки декретов звали восстанавливать и творить. Чьими руками? Своими же, вот этими - все еще скрюченными, как лапа хищной птицы...

Не смерть страшна, но одиночество, безнадежное одиночество в вечной тьме. Это действительно страшно.
А. Толстой

«Так или иначе, Ольга Вячеславовна была предметом ежедневных пересудов, у жильцов закипали мелкие страсти, и не будь ее - в квартире, пожалуй, стало бы совсем скучно.»

На что мне душа, если нет ей погибели?

— Поцелуй меня, — с тихой тоской сказала Ольга Вячеславовна.

Он осторожно поставил котелок, привлек ее за плечи, — у нее упала фуражка, закрылись глаза, — и стал целовать в глаза, в рот, в щеки.

— Женой бы тебя сделал, Оля, да нельзя сейчас, понимаешь ты…"

В слабой девочке таились железные силы

Буду поблизости, это важно...

"..пошла на вокзал, где жили и мерли в залах на полу какие-то, на людей не похожие, люди. "

Серое утро занялось над дымящейся рекой, над сырыми лугами. Земля на обоих берегах взлетала поминутно, будто вырастали черные кусты. Воздух выл и визжал, плотными облачками рвалась шрапнель.

Над степью, то зеленой, то серо-серебристой от полыни, безоблачное майское небо пело голосами жаворонков.

..и Ольга Вячеславовна осталась одна в темном и пустом доме, где страшно выли печные трубы, будто призраки купцов Старобогатовых надрывались от тоски, сидя на крыше под осенним дождем...

Раздались удары, будто выколачивали ковер, не человека... Он молчал... Удар, снова удар... И вдруг что-то замычало... "Ага! Заговоришь!.." И уже не мычание - больной вой наполнил всю тюрьму... Будто пыль от этого страшного ковра окутала Ольгу Вячеславовну, тошнота подошла к сердцу, ноги поехали, каменный пол закачался - ударилась о него затылком...