Воспоминания

Удивительная черта времени — ни один человек, обсуждавший чудо, не задался вопросом, почему Сталин делает такое исключение для поэтов, что считает нужным лезть на стены, чтобы выручить друга-поэта из беды, в то время как своих друзей и товарищей он совершенно спокойно отправляет на гибель.

Тоска художника — не томление по вечности, а временная потеря чувства, что каждая секунда объёмна, изобильна, насыщена и сама по себе равносильна любой вечности.

Подлинный гуманизм всё знает, и ему до всего есть дело: рука дающего да не оскудеет...

Многие так приспособились к террору, что научились извлекать из него выгоду: спихнуть соседа и занять его площадь или служебный стол — дело вполне естественно.

На войне, в лагерях и в периоды террора люди гораздо меньше думают о смерти, а тем более о самоубийстве, чем в мирной жизни.

Власть «общего мнения» огромна, противиться ей гораздо труднее, чем думают, и на каждого из людей время кладёт свой отпечаток.

В середине двадцатых годов, когда столб воздуха на плечах стал тяжелее — в роковые периоды он бывал тяжелее свинца, — люди вдруг начали избегать общения друг с другом.

Мы жили среди людей, изчезавших на тот свет, в ссылки, в лагеря, в преисподнюю, и среди тех, кто отправлял в ссылки, в лагеря, на тот свет, в преисподнюю.

Чем объяснить второй обыск и вторую выемку? Мы с Анной Андреевной обменялись взглядами — для советских людей этого достаточно, чтобы понять друг друга.

В основе судопроизводства лежала диалектика и великая стабильная мысль: «Кто не с нами, тот против нас».