Цитаты из книги Воспоминания

В России, видно, все всегда происходит наверху. Народ безмолвствует, покорно сопротивляясь или строптиво покоряясь. Он осуждает жестокость,. но уж во всяком случае никогда не одобрит никакой активности. Как эти свойства сочетаются с грозными бунтами и революциями, я не знаю. Разве это можно понять?

Человек всегда цепляется за малейший проблеск надежды, расстаться с иллюзиями не хочет никто, посмотреть прямо в лицо жизни очень трудно. Трезвый анализ и выводы требуют сверхчеловеческого усилия. Есть добровольные слепцы, но среди тех, кто считает себя зрячими, много ли осталось людей, которые не только смотрят, но и видят? Вернее, не искажают слегка того, что видят, чтобы сохранить иллюзии и надежду… Может, именно этим объясняется наша живучесть?

Почему ты вбила себе в голову, что должна быть счастливой?

Кое-что из этих рукописей сохранилось по сегодняшний день, но большая часть погибла во время двух арестов — что делали в недрах наших судилищ с бумагами, которые увозились сначала в портфелях, а потом в мешках? Что уж гадать о бумагах, когда мы не знаем, что там делали с людьми...

Смерть была настолько реальнее и проще жизни, что каждый невольно стремился хоть на миг продлить своё существование — а вдруг завтрашний день принесёт облегчение!

Ждать «свинцовой горошины» гораздо труднее, чем упасть скошенным на землю.

Борьба за социальное достоинство поэта, за его право на голос и свою позицию — основная, пожалуй, тенденция, определявшая жизнь и работу О. М.

Стихи живут подлинной жизнью только в голосе поэта, и голос поэта продолжает жить в них навеки.

Чего ты жалуешься, — говорил он, — поэзию уважают только у нас — за неё убивают. Ведь больше нигде за поэзию не убивают...

Удивительная черта времени — ни один человек, обсуждавший чудо, не задался вопросом, почему Сталин делает такое исключение для поэтов, что считает нужным лезть на стены, чтобы выручить друга-поэта из беды, в то время как своих друзей и товарищей он совершенно спокойно отправляет на гибель.

Тоска художника — не томление по вечности, а временная потеря чувства, что каждая секунда объёмна, изобильна, насыщена и сама по себе равносильна любой вечности.

Подлинный гуманизм всё знает, и ему до всего есть дело: рука дающего да не оскудеет...

Многие так приспособились к террору, что научились извлекать из него выгоду: спихнуть соседа и занять его площадь или служебный стол — дело вполне естественно.

На войне, в лагерях и в периоды террора люди гораздо меньше думают о смерти, а тем более о самоубийстве, чем в мирной жизни.

Власть «общего мнения» огромна, противиться ей гораздо труднее, чем думают, и на каждого из людей время кладёт свой отпечаток.

В середине двадцатых годов, когда столб воздуха на плечах стал тяжелее — в роковые периоды он бывал тяжелее свинца, — люди вдруг начали избегать общения друг с другом.

Мы жили среди людей, изчезавших на тот свет, в ссылки, в лагеря, в преисподнюю, и среди тех, кто отправлял в ссылки, в лагеря, на тот свет, в преисподнюю.

Чем объяснить второй обыск и вторую выемку? Мы с Анной Андреевной обменялись взглядами — для советских людей этого достаточно, чтобы понять друг друга.

В основе судопроизводства лежала диалектика и великая стабильная мысль: «Кто не с нами, тот против нас».