Позвонки минувших дней

Невероятно созвучный мне человек. И хотя совершенно точно - о многом умолчавший, и не всегда к современникам справедливый, но удивительно свой... Я с детства люблю его пьесу "Одна ночь", которые не все даже знают, а тут, оказывается, он считал её едва ли не лучшей у себя. А моя бабушка играла Василису-работницу в "Двух клёнах", и я пьесу едва ли не наизусть знала. А потом, в детстве я была невыразимо пленена "Обыкновенным чудом" Захарова... Затем были потрясающие "Тень", "Дракон"... Я, кажется, прочитала у него всё, даже малоизвестное. И воспоминания тоже, в 2017 году мне попался такой вариант Евгений Шварц - Живу беспокойно... Из дневников , и я тут же, прочитав, побежала покупать его в бумаге. Поэтому здесь для меня, конечно, были какие-то повторы. Но были и новые фрагменты, например, вся история с первой плотской связью, и влюблённость в Милочку... Искреннее, и немного неожиданное признание. Наверное, разные издатели делают акценты на тех или иных моментах, а предвзято-восторженному читателю так хочется ещё подробностей, и наблюдений...

Дневники Шварца - это что-то совершенно волшебное. Больше всего удивило, что несмотря на то, что он - невероятно закрытый человек, его понимание людей - глубочайшее. Из каждой строчки сквозит сомнение в себе, внимание к окружающим, любовь к друзьям... О недругах он просто умалчивает, или не договаривает, а вот к приятелям - весьма строг и придирчив. Вообще, о людях рассказывает Шварц прекрасно. И даже несмотря на явную предвзятость к одним своим знакомцам в противовес другим, все они живые, интересные, и даже иногда куда более значительные в восприятии Шварца, чем в их собственном, известном мне, творчестве. Удивительная тема - нежная любовь к дочери. Прочитав ещё в первый раз его воспоминания, я поняла, что проза Шварца о Марусе посвящена дочери Наташе, которой он искренне восхищался. Но тут вот снова убедилась, что позиция сказочника - это не фига в кармане, это подлинная заинтересованность в детях, по крайней мере в одной девочке, для которой хотелось быть Волшебником. Именно таким, которого мы знаем из Обыкновенного чуда. Ну и, конечно, постоянные упреки себе в косноязычии и немоте - в наши дни выглядят не то кокетством, не то излишней скромностью. Или у него просто были какие-то другие образцы, нам неподвластные? Или нам просто не видно, как много сил он тратил на то, что выглядит такой лёгкостью? Потому что пишет он отлично. И время - в его дневниках показано весьма подробно.

В общем, эту книгу снова читала запоем, и мне в конце было мало, и я снова сердилась на то, что он мало что рассказал вообще, и на то, что о многом умолчал. Особенно после полутора тысяч страниц воспоминаний Бенуа, которого мне тоже не хватило. В общем, разнообразные издатели дневников Шварца нашли во мне преданную читательницу любых вариантов их издания и переиздания. Пройдёт время, и я снова к нему вернусь. Снова останутся вопросы, и снова - множество тем для размышлений...

Воспоминания замечательного драматурга, советского писателя, считающегося одним из создателей детской литературы советского периода, написаны легко и немного небрежно, местами автор не договаривает, а где-то, наоборот, слишком откровенен. Сам предупреждает, что периоды не имеют четких границ, а поэтому читателю стоит быть к этому готовым. И еще одна отличительная черта. Ирония, легкий добрый юмор, присущий творчеству Шварца, понятный и взрослым, и детям, отсутствует в данной книге.

Детство. Отрочество. Юность. Рассказывая про этот период, много внимания уделено семье, сложным отношениям между родителями, ревности к младшему брату, формированию характера. Шварц не упрекает и не осуждает, скорее просто констатирует признаваясь, что обстановка в доме не лучшим образом отразилась на его характере. «Моя нездоровая скромность, доходящая до мании ничтожества», так пишет он о себе. Писатель откровенничает, рассказывая о себе и друзьях. Вспоминает работу с Маршаком и Чуковским, о знакомстве с «Серапионовыми братьями», о сложных отношениях с Житковым, о дружбе с семьей Кавериных, об аресте Олейникова и Заболоцкого. Он не рассыпается в дифирамбах и довольно часто не скрывает свою антипатию к кому-либо, но пишет об этом как бы вскользь, неохотно.

В книге полностью опущен период Первой мировой и гражданской войны. Известно, что Шварц служил в армии генерала Покровского и Добровольческой армии, принимал участие в боях против большевиков, а во время штурма Екатеринодара был контужен и после демобилизован. Не время было вспоминать об этом в 40-х -50-х годах.

Великая Отечественная, блокада и эвакуация, возвращение в Ленинград в 1944-м. Последняя глава о послевоенном времени отличается от предыдущих. Зарисовки о настоящем, как отчет о проделанной работе за день. Поток мыслей, фразы краткие, быт- семья- работа- окружение, перепрыгивание с темы на тему. Последние страницы Евгений Львович писал уже в постели, он тяжело болел, предчувствовал кончину и поставил точку.

Дневники писателя Е. Шварца. Если ждать от них "фирменной" шварцевской глубокомысленной иронии и юмора, то книга разочарует - иногда даже не верится, что такой минорный человек мог написать "Тень", "Обыкновенное чудо" и т.д. Рефреном по всем записям идет переживания по поводу любой критики автора, смешанное с недоумением по поводу успехов. Характерная запись - после ошеломительного успеха "Обыкновенного чуда" недоверие, скепсис и наконец облегчение после первых негативных критических отзывов. Однако, если отвлечься от остального творчества Шварца, то книга оказывается удивительным примером самоанализа и рефлексии, где-то на уровне дневников Толстого и "Исповеди" Августина Блаженного. При этом автор не рассчитывал на читателя, писал "для себя", чтобы вырабатывать навык работы и усидчивости. Также интересны зарисовки о друзьях и знакомых Шварца. Большинство из - знаковые люди эпохи: Маршак, Чуковский, Хармс, Заболоцкий и др. Например,

Сейчас трудно представить, как мы были веселы. Пантелеев вспоминал, как пришел он в 26–м году впервые в жизни в детский отдел Госиздата и спросил в научном отделе у наших соседей, как ему найти Олейникова или Шварца. В это время соседняя дверь распахнулась и оттуда на четвереньках с криком «Я верблюд!» выскочил молодой кудрявый человек и, не заметив зрителей, скрылся обратно. «Это и есть Олейников», — сказал редактор научного отдела, никаких не выражая чувств — ни удивления, ни осуждения, приученный, видимо, к поведению соседей…

или

Мариенгоф рассказал такой случай. Шостакович терпеть не мог театрального деятеля Авлова. Но вот Авлов по какому-то делу попал под суд. Шостакович сказал Мариенгофу, что Авлов на суде показался ему человеком совсем другим, что держался он с достоинством и, видимо, ни в чем не виноват. «Вот и съездили бы к прокурору СССР да просили бы за Авлова», — сказал Мариенгоф полушутя. И Шостакович поехал в Москву и, как взрослый, добился приема у прокурора, и дело Авлова было пересмотрено. Его оправдали. Ради незнакомого и неприятного человека вышел он из привычного отъединения. Серьезный, с независимыми трепаными волосами, падающими на лоб, глядя на прокурора СССР через слишком большие на мальчишеском его лице очки, добился он достаточно трудного успеха. Тот же Мариенгоф сказал однажды, что он в тяжелом состоянии, а вот приходится ехать в Москву. Нахмурившись, Шостакович заявил тотчас же, что он поедет с Мариенгофом. Еле уговорили его домашние и сам Мариенгоф. А были они только в приятельских отношениях.

В общем, мне книга очень понравилась, располагает к вдумчивому и неспешному чтению - 10 баллов из 10