Позвонки минувших дней

Любил я Уайльда и Куприна? Не знаю. Но они подвернулись мне и не беспокоили меня в моей знаниефобии.

В это же время (16 лет - SG) я вдруг стал понимать Чехова. До сих пор, до шестого класса, я перечитывал и помнил только первые три тома. И вдруг словно туман рассеялся - я стал понимать остальное. Началось, кажется, со "Скрипки Ротшильда".

Я слишком много читал. Я любил "отбросить непокорные локоны со лба", "сверкнуть глазами", научился перед зеркалом раздувать ноздри.

Когда детский отдел Госиздата превратился в «Молодую гвардию», мы оказались в среде, неопределенно враждебной к нам и еще более друг к другу. Пиийльман, длинный латыш, стоял во главе издательства и помалкивал, чуя, как подкапываются под него ближайшие сотрудники, фамилии которых я наполовину забыл. Издательство, кроме двух — трех всему радующихся сотрудниц, кипело ненавистью. Комсомольцы тех лет отличались неуважением и недоверием к товарищам. Отменные были склочники.

За эти годы привыкли жить, когда рядом убивают. И все же финская война всех затрагивала. Особенно в Ленинграде. Напоминали все время страшные морозы, затемнение, после долгой — долгой передышки — раненые с костылями на улицах. Чувство близкого фронта, с движениями войсковых частей, с санитарными машинами, слухами, рассказами только что приехавших из Финляндии очевидцев.

Впрочем, трудно, как я вижу сейчас, понять и поймать, какого писателя когда полюбил. А Гоголь? Его я полюбил, вероятно, первым из русских классиков. Но полюбил со страхом. Он поражал, и пугал, и заставлял ужасаться. И Чехов поражал, но не пугал.

И книги я принимал как явление природы. Я не обсуждал их, не критиковал, а принимал такими, как они есть. Некоторых авторов я просто не мог читать, но не осуждал их за это.

Кроме книг, перечитанных выше, я читал и перечитывал хрестоматию, взятую у Дины Сандель, и учебник Закона Божьего. В хрестоматиях я прочёл отрывки из "Детства и отрочества", где удивило меня и обрадовало описание утра Николеньки Иртеньева. Значит, не один я просыпался иной раз с ощущением обиды, которая так легко переходила в слёзы.

Попробуй что-нибудь вынести из всей этой массы самых противоположных и искаженно понятых течений. Естественно, что здоровый и простой Лондон необыкновенно захватил и нас, школьников, и взрослых. Вспыхнувшая в те годы любовь к "телу", к здоровью, к силе - вдруг получила столь необходимое социологическое, привычное обоснование. За это любили Лондона взрослые. А мы - за то же, за что любят его школьники и до сих пор.

Угловатость гениальных людей стала меня отталкивать. Он может и чудачествовать, и проповедовать, и даже методично, упорно своевольничать: жизнь его и гениальность его снимают с него вину. Страдания его снимают с него вину. Но мне лень переносить чужую угловатость.

А тут поверх этого лег Джек Лондон - и все заслонил. <...> Первые романы его: "Дочь снегов", "Сын Солнца", "Мартин Иден" - особенно последний - были проглочены с восторгом.

Я тогда делил книжки на старые (то есть классические, такие, как Шеллер-Михайлов и Станюкович) и современные. В последние я валил всё - и Шницлера, и Уайльда, и Генриха Манна, и Октава Мирбо. Все, кто выходил в издательстве "Современные проблемы" или В.М. Саблина. <...> Я считал, что все это писатели одного возраста, молодые, и был удивлён, когда узнал, что они - например Мирбо, и Франс, и Шницлер - вовсе не молоды. Путаница от этого чтения поднималась отчаянная.

Я не работал неделями, а потом в день-два делал половину действия, целую сцену. "Снежная королева" написана за месяц."Красная шапочка"-за две недели. "Клад"-в три дня. Смесь моего ОЦЕПЕНЕНИЯ с ОПЬЯНЕНИЕМ собственным ВООБРАЖЕНИЕМ- вот моя работа. Оцепенение можно назвать ЛЕНЬЮ. Только это будет упрощением.
Самоубийственная, похожая на сон БЕЗДЕЯТЕЛЬНОСТЬ- и ДНИ, полные ОПЬЯНЕНИЯ, как будто какие -то враждебные силы выпустили меня на свободу.

1956,8 ноября
...для кукольного спектакля придумался пьяница-в прошлом губка. Он пьет, потому что умнеет от этого, но каждый раз не хватает одной рюмочки, чтобы окончательно поумнеть. Как выпьешь ее, последнюю, так и заснешь.

Энштейн говорил об интеллектуальном наслаждении при чтении Достоевского. ...Достоевского я люблю. Но прочем Чехова, и мне почудилось, что я воскресаю.

Помню день, приведший к тому, что по маминой жалобе я в последний раз в жизни попал отцу под мышку, то есть взлетел высоко вверх и был отшлепан. Это меня до того оскорбило, что я, зная свою отходчивость и умение забывать обиды, сделал из бумаги книжечку и покрыл ее условными знаками, нарисованными красным карандашом. Эти знаки должны были напоминать мне вечно о нанесенном оскорблении. Но они не помогли. Я дня через два перестал сердиться на отца.

Я страдаю внутренней гемофилией. То, что для других царапина, меня истощает, отчего я и осторожен, стараюсь ладить, уладить.