«Цирк и весёлые ребята. И психопат, и мёртвое лицо».
«А время движется. И войны и судьба Идут навстречу нам, и тёмная резьба На лбах упрямых всё ясней, и сроки Уже приходят…» Владимир Луговской
Это чтение оказалось как раз тем редким случаем, когда ничего особенного не ждёшь, а чудеса случаются:«Жизнь разворачивается, раскручивается, бьёт по жилам».
Захар Прилепин приятно удивил, всколыхнул, просветил и взбудоражил мой внутренний мир. За кажущимся на первый взгляд незамысловатым фасадом повествования о житии-бытии трёх советских поэтов скрывается большой и скрупулёзный авторский труд.
Прекрасно передана иррациональная, беспощадная и страшная эпоха, когда дамоклов меч был занесен над головой каждого жителя Страны Советов, и только случайное стечение обстоятельств определяло его дальнейшую судьбу: казнить/нельзя/помиловать?
О своих героях Евгений Николаевич пишет увлекательно, человечно, с некой затаенной нежностью, благодаря чему проникаешься невольным сопереживанием и сочувствием к их судьбам. О Мариенгофе:
Да, он делал с фразой то, что до него, пожалуй, и не делал. У него «пухлая гимназисточка» вылезает из платья, как розовая зубная паста из тюбика. У него «дерево, гнедое как лошадь». Он пишет о молодой, влюблённой женщине: «Она была натоплена счастьем, как маленькая деревенская банька». А ещё в прозе Мариенгофа встречается: «рыжеватые сапоги сморщились, как человек, собирающийся заплакать». Как метафорист Мариенгоф составляет в русской литературе конкуренцию Юрию Олеше и Валентину Катаеву, и неизвестно ещё, кто из них выигрывает
...
За свою жизнь он написал много плохих стихов, десятка полтора сомнительных пьес, не самый удачный роман «Екатерина», вовсе не нужные и проходные киносценарии. Зато у него есть «Циники» — роман на все времена, две маленькие замечательные поэмы 1921 и 1922 годов — «Друзья» и «Разочарование», россыпь удивительных стихотворений, имеются не безупречные, но притягательные мемуары — «Роман без вранья» и «Мой век…». И ещё эта, написанная в последние три года перед войной, поэтическая драма — «Шут Балакирев» — золотой запас русской литературы
О Корнилове:
Жил на ощупь, о чём-то догадываясь, чего-то не зная, — но шёл напрямик упрямо и последовательно. Стремительно учился, хватал на лету — и говорить, что он каким пришёл в поэзию, таким и ушёл, — нелепо: к финалу Корнилов стал великим умельцем, порой нарочно рядящимся в семёновского паренька. Но ловкость его жестов и удивительная самоирония говорят о другом: откуда ни возьмись явился мастер. Он любил свою эпоху, боялся её, обожал её, ненавидел её — всё разом. Но не предал её. Нарочитой, игровой маргинальностью своего лирического героя Корнилов будто бы пытался привить великой и беспощадной эпохе человечность: ты огромна, я мал — но это не такое противоречие, эпоха, как ты думаешь, я тебе подпою, слышишь? Не услышала. В те дни, когда кто-то предпочитал мимикрировать под цвета времени, кто-то умолкал, а кто-то терял истинное в себе и неумолимо обрастал мёртвой тканью, Корнилов все силы приложил для того, чтобы оставаться настоящим, подлинным, живым. В конечном итоге поэзия была главным его убеждением. Он выращивал стихи. Жизнь на фоне такого великого дела, как поэзия, казалась неважной, второстепенной, случайной. За стихи его убили. Тоже по дикой, нарочитой, подлой случайности. Не случайными были только сочинённые им строчки. Отец мой, я помню из детства, часто напевал: Пиво горькое на солоде затопило мой покой… Все хорошие, весёлые — один я плохой. При жизни не спросил у него, откуда эти строчки, а потом не мог разыскать. Всё думал: чьё это? И однажды нашёл на последних страничках томика Корнилова, в разделе «Не издававшееся»
О Луговском:
Луговской написал под прессом жестоковыйной власти свои самые дурные, патетичные и пустые стихи, сочинённые в каком-то изнеможении сил и чувств. Но дело в том, что лучшие свои стихи он написал в силу тех же причин: под влиянием времени, на мощнейшем ветру эпохи. Эпоха дала ему всё: жизнь, кипенье, ощущение причастности к нечеловеческим победам — у него хватило разума и сил осознать это — не забыв всё остальное: 1937-й, крушение многих иллюзий. В одном из последних своих стихотворений он напишет: Может быть, Это старость, Весна, Запорожских степей забытьё? Нет! Это — сны революции, Это — бессмертье моё! Перед нами — верный, не сдавший ни одной позиции ребёнок Октября, прожжённый, неисправимый «левак» и к тому же — империалист, неоднократно воспевший советское, красноармейское собирание земель, а ещё русофил, у него даже падающий снег — великорусский; в общем, на первый взгляд — сочинитель устаревший, ненужный, вредный… а на самом деле — он просто обязан вернуться — юный, новый, поющий, со своим рокочущим басом, бровеносец, красавец, умница, романтик, великий русский поэт
...
У Луговского не хватило сил на ту судьбу, которую он себе выпрашивал, но у него хватило сил на многое другое — он настырно гулял по краю, он влетел в свой капкан, он едва не подох от боли, но вынес и выполз и несколько раз, преодолевая стыд и унижение, становился небывалым стихотворцем — по самому высокому счёту. Наблюдать его жизнь интересно, в ней есть трагедия, в ней есть драма, его Алайский рынок роднит его с другим дервишем — Велимиром Хлебниковым. У судьбы Луговского запоминающийся, грустный рисунок, и если закроешь глаза — об этой жизни можно думать, пытаться как-то иначе перерисовать её, сделать лучше — но она снова складывается только в ту, которой была. Он не Гумилёв и не Северянин, он — Луговской, Владимир Александрович, хороший человек, сломленный не эпохой, а просто жизнью — жизнь страшнее любой эпохи, тем более если эта жизнь пришлась на войну. Хороший человек и стихотворец, каких очень и очень мало
Неимоверно благодарна автору за эмоциональную, исключительно увлекательную, экскурсию в чулан истории советской литературы, за то, что он не поленился и стал «протирать тряпкой давно упавшие бюсты, вглядываясь в гипсовые черты: кто же это, кто? Чего он написал-то?»
Бесспорно, «Непохожие поэты» - это хорошая книга. Рекомендую. Р.S: «Жизнь, если в неё долго всматриваться, куда более щедра, чем любая выдумка».
47 понравилось
