Горменгаст. В трех томах

Я гляжу на крыши настоящего, я опираюсь на подоконник настоящего, а после, когда я состарюсь, я буду опираться на этот подоконник опять.

Один для гордой гранитной гробницы – два для дикого дома из дуба; три для кромешных коварных коней; четыре для рыцаря со шпорой из пырея; пять для рыбы с радостным ртом; шесть – зачем шесть, забыла; а семь – для чего семь? Восемь для жабы с глазами, как бусы; девять, что девять? Девять для… девять, девять… десять для тысячи тоненьких тостов. А семь для чего?

Да ведь ты всего только девочка! Ты и не значишь ничего. Всё равно же никем не станешь. (Из мыслей старой нянюшки Шлакк)

- Поимейте совесть и плывите прочь, - нас уже утомило созерцание вашего живота.

• Простите мне присущий ему магнетизм!

Он оставался оригиналом лишь в том, что ум Доктора забирал широко, но при этом соотнося и связуя мысли его так, что заключения, им порождаемые, часто оказывались ясными, точными и никаких ересей не содержащими.

Воображает, будто она - леди. Подумать только! бедняжка. И ведь как старается, и чем больше старается, тем хуже у неё получается. Ха! ха! ха! Поверьте мне, Фуксия, дорогая, единственные леди на свете суть те, кто никогда не задумывается - леди они или не леди. С происхождением у неё всё в порядке, но ведь это не происхождением определяется. Соразмерность, цыганочка моя, соразмерность, вот в чём вся штука - с добавлением изрядной доли терпимости.

Батюшки, уж не добрёл ли я, часом, до околицы серьёзности, да оберегут небеса мою несуразную душу.

Благие небеса - живые, и мёртвые, и те, кто ещё не решили, куда им!

Перемена свершилась в ней вдруг - она не была уже девочкой, ни в чём, кроме привычных навыков речей и поступков. Разум и сердце её повзрослели, и всё, некогда такое простое, заволоклось мглою, всё перепуталось.

все знали, что на церемонии их ожидает поистине лукуллов пир, так что никто предусмотрительно не позавтракал, а особо жадные даже не стали накануне ужинать.

семьдесят лет жизни в Горменгасте не пропали для няньки даром, так что она была привычна к людским чудачествам.

Хорошо известно, что молодых просто коробит от одного только слова «дисциплина».

Камердинер несколько растерянно следил глазами за кухонными подмастерьями, то и дело переносившими огромные штабеля самой разнообразной посуды. «Ну и ну, – подумал невольно Флей, – и куда же идет такая прорва еды? Герцог и его семья не съедают и сотой доли того, что может поместиться на всех блюдах, тарелках, в мисках и чашах». Похоже, это для него все равно останется загадкой – хоть и прожил он в замке всю жизнь.

...единственные леди на свете суть те, кто никогда не задумывается, леди они или не леди. <...> ведь это не происхождением определяется. Соразмерность, <...> соразмерность, вот в чём вся штука - с добавлением изрядной доли терпимости.

[душа его] витала там, где сражаются боги, летала над полями трупов, прислушиваясь к зовам боевых труб, взывающих к крови. О, какой восторг пребывать в одиночестве, пребывать во зле! Быть богом зла, загнанным в угол...

Баркентином владела Идея, а не телесные ее воплощения.

Тысячи ламп, непокрытых или забранных в цветное стекло, горели, изливая пурпурный, янтарный, травянисто-зеленый, синий, кроваво-красный и даже серый цвет. Стены Горменгаста уподобились стенам рая — или ада. Цвета их были дьявольскими или ангельскими — в зависимости от окраски мыслей смотрящего на них человека. Они купались, эти стены, в тонах геенны, в отливах Сиона. Перси крылатых серафимов, чешуя Сатаны.

С помощью этих картин Фуксия переносилась далеко за пределы Горменгаста, переживала бури и кораблекрушения, нападения врагов и страшные эпидемии. У девочки был свой мир, в который никто другой не имел доступа.

Для детей чердаки вообще всегда представляются настоящим магнитом, особенно, если там что-то лежит.

- Мне нравится осень, - медленно ответила Фуксия. - Вот я и хожу смотреть на неё.