Цитаты из книги Шантарам. Том 2

«Молчание может ранить так же сильно, как удар плетью», – написал поэт Садик Хан. Но иногда оно может быть единственным способом высказать правду.

Кадер ненавидел героин, не имел с ним дела и запрещал торговать им на подвластной ему территории, делая исключение лишь для наркоманов, безнадежно увязших в нем. Не меньшее отвращение вызывала у него проституция. Он считал, что она унижает женщин, развращает мужчин и разрушает общество.

Желание провалиться в забытье, не ведающее ни боли, ни вины, ни сожаления, клубилось во мне, вызывая дрожь во всем теле, от позвоночника до набухших вен на руках. Я жаждал золотого мгновения в длинной свинцовой героиновой ночи.

- Любить человека, которого не можешь простить, – в этом нет ничего хорошего.

• Еще хуже любить человека, которого не можешь получить.

Мне и в голову не приходило, что они не захотят работать вместе с мафиози и на них. (...). И в голове у меня, как удар по переносице, вспыхнул вопрос: «Неужели я потерял способность понимать порядочных людей?»

Достоинство – это, по существу, умение быть скромным.

Когда Кадера не стало, я мог бы порвать с мафией, уехать куда-нибудь, заняться чем-либо другим. Но я не сделал этого. Я связал свою судьбу с ними и вступил в криминальное братство исключительно ради денег, власти и защиты, которые оно давало.

Как бы мне ни нравились Салман, Санджай и другие не говоря уже о Назире, которого я полюбил и которому был обязан жизнью, – для меня мафия была средством достижения цели, а никак не наоборот. Для них же мафия была семьей, неразрывно связывавшей их друг с другом каждую минуту их жизни вплоть до последнего вздоха.

Моим утешением на этой промёрзшей горной гряде была память об улыбке на лице Прабакера и звучание голоса моей матери: «Что бы ты ни делал в жизни, делай это, не теряя мужества, и ты не сделаешь слишком много плохого…»

И так, невыносимо медленно, проходил один ледяной час за другим. Нож войны вырезал из наших душ все желания и надежды, единственное, что поддерживало нас, когда мы обхватывали себя руками, чтобы хоть как-то согреться, была воля к жизни.

Над лагерем, подобно гигантскому, чудовищному насекомому поднялся русский вертолёт. Невозможно описать, какими огромными и хищными кажутся эти машины, когда ты попадаешь под их огонь. Этот монстр – единственное, что ты видишь и осознаёшь: несколько долгих мгновений кажется, что в мире нет ничего, кроме металла, шума и ужаса.

Он умер со словами любви к матери на устах. А с последним дыханием с его языка сорвалось имя Бога.

- Единственный мотив моих действий – собственная свобода.

– Я не думаю, что свет – это Бог. Думаю, можно сказать, и это звучит разумно, что свет – язык Бога. Посредством света Бог разговаривает с Вселенной и с нами.

- Таково было желание самого Пророка: ни один мужчина, ни одна женщина не должны ему поклоняться, только перед Аллахом допустимо демонстрировать своё религиозное рвение. Вот почему нет никаких изображений Пророка – ни рисунков, ни картин, ни статуй.

Люди вокруг меня начали стрелять в ответ. И тогда, оцепенев от страха, судорожно вдыхая пыль, я понял, что наконец попал на войну.

– Есть поговорка: «Когда студент готов, надеется и учитель».

«Всё, что можно растолковать коротко, не следует растолковывать длинно». -(Бертран Рассел).

И всё же лошади – животные особенно высокого статуса.

– Сумасшедшая война. Афганцы так долго воюют между собой – чуть ли не тысячу лет. Но чем сражаться друг с другом, лучше сражаться …как вы там говорите… с оккупантами. Они наверняка побьют русских, но и между собой драться не перестанут.