Вбити пересмішника

Только вы себя не мучайте… ведь это если на всякое предчувствие обращать внимание, так и с места не сойдёшь — знаете, вроде кошки, которая ловит себя за хвост.

— Джим очень старается что-то забыть, но забыть он не сможет, он может только до поры до времени об этом не думать. А немного погодя он опять сможет об этом думать — и тогда во всём сам разберётся.

Один бешеный, а немцев миллионы. По-моему, они бы сами могли засадить его за решётку, а не давать, чтоб он их сажал.

Только один-единственный раз я видела Аттикуса по-настоящему сердитым — когда Элмер Дейвис по радио рассказывал про Гитлера. Аттикус рывком выключил приёмник и сказал «Ф-фу!» Как-то я его спросила, почему он так сердит на Гитлера, и Аттикус сказал:
— Потому, что он сбесился.

Весьма глубокий замысел, но, как обычно, в Мейкомбе из него не вышло ничего путного.

Как многие бездетные люди, она с детьми всегда разговаривала каким-то не своим голосом.

Не гляди на него, тогда не разольёшь.

Если Аттикус Финч желает прошибать стену лбом — что ж, лоб-то его, не чей-нибудь.

Суд разумен лишь постольку, поскольку разумны присяжные, а присяжные в целом разумны лишь постольку, поскольку разумен каждый из них.

Среди них почти не было женщин и детей, и от этого не похоже было, что они собрались на праздник, как другие.

— Вы в суд пойдёте? — спросил Джим.
— Нет, — сказала мисс Моди. — В суде мне нынче делать нечего.
— А поглядеть не хотите? — спросил Дилл.
— Нет. Жестоко это — смотреть, когда беднягу того и гляди засудят на смерть. А народ съезжается, как на праздник.

Аттикус говорил: кого назвали в честь генералов Южной армии, тот рано или поздно становится горьким пьяницей.

Как человек бывалый, он не стал ни о чём спрашивать, пока мы не вышли на улицу.
— Что случилось?
— У Джима бродячий приступ.

— Но ведь ты знаешь, как правильно! — сказала я.
— А не обязательно выставлять напоказ всё, что знаешь.

С Фрэнсисом говорить — всё равно, что медленно опускаться в океан, на самое дно. В жизни не видала другого такого нудного мальчишки.

Роза Эйлмер была дядина кошка. Она была рыжая и очень красивая; дядя говорил, она — одна из немногих особ женского пола, которых он в состоянии терпеть около себя сколько угодно времени.

— А потому, что хоть нас и побили ещё сто лет назад, всё равно сейчас надо снова воевать… — сказал Аттикус.

Когда хочешь что-нибудь сказать человеку, вежливее постучать в парадную дверь, а не лезть в окно?

Нет, деточка, это дом печали.

Джим думал, что Страшила почти всё время сидит на цепи, прикованный к кровати. Но Аттикус сказал — нет, не в том дело, можно и другими способами превратить человека в привидение.