Мореплаватели солнечного восхода

По всей Полинезии, за исключением западной области, употреблялся лунный календарь. На каждой группе островов имелся список из 30 наименований различных стадий луны от новолуния до новолуния. Когда в лунном месяце было 29 ночей, одно из 30 имен опускалось. Несмотря на некоторые местные изменения названий, соблюдение этой системы на всех семи путях, ведущих из Центральной Полинезии, было неуклонным, и тем более примечательно ее полное отсутствие на западе. Там дни месяца считались по числам, а иногда по группам. В остальной Полинезии новый год начинался с утреннего или вечернего восхождения Плеяд, и годичный лунный цикл исправлялся время от времени включением тринадцатого месяца.

Плавание «Аотеа» воспевается в «Песне гребцов ладьи «Аотеа», где приводится имя вождя, а также названия ладьи и рулевого весла:

Аотеа - имя ладьи,

Тури - имя вождя,

Те-Року-о-уити - имя весла.

Взгляни на мое весло!

Его кладут у борта ладьи,

У самого борта ладьи,

Вот оно поднято кверху - весло!

Готовое погрузиться в воду - весло!

И вот мы рванулись вперед,

Взгляни на мое весло - Те-року-о-уити!

Оно трепещет, как крыло птицы, -

Мое весло.

Ах, как оно стремительно взлетает и опускается!

Быстро погружается в воду и отбрасывает ее назад!

Шумный всплеск! Вскипает волна за кормой,

Запенился белый след за ладьей,

И брызги летят с весла!

Остров, названный Рыбой Мауи (Те-Ика-а-Мауи), напоминает по форме ската: южная оконечность острова - голова рыбы, западная часть (Таранаки) и восточная (Ист-Кейп) - два крыла, или плавника, а узкая полоса, образующая полуостров Северный Окленд, - хвост. Резиденция британского правительства по курьезному совпадению находится в Веллингтоне, то есть на голове рыбы. Старинные названия отдельных местностей до сих пор еще употребляются маорийцами как риторический прием. Поскольку я принадлежу к племени из Таранаки, племя восточного побережья нгати-пороу обычно приветствует меня как пришельца с другого плавника рыбы Мауи. Мне приходилось слышать, как членам парламента в виде комплимента говорилось: «Вы пришли с головы Рыбы, оттуда, где сосредоточена вся мудрость».

Когда епископ Тепано Жоссен услышал песнопение острова Пасхи, исполнявшееся якобы по дощечке, он записал слова, произносившиеся певцом, сличая их с различными знаками дощечки. На основе анализа записанного текста им были определены короткие названия отдельных знаков (некоторые из них очевидны, но многие сомнительны). Но несмотря на то что вся композиция преподносилась как песнопение, в ней не было связного смысла; очевидно, она была сымпровизирована на месте, чтобы удовлетворить желание белого человека услышать обрядовое пение по знакам на дощечке. Любой полинезиец умеет импровизировать. Однажды я сам, растягивая нараспев свое повествование, сымпровизировал песнопение для европейской аудитории, которая не понимала языка. Ни певец, выступавший перед епископом, ни я не имели ни малейшего желания мистифицировать слушателей, обоими нами руководило желание доставить им удовольствие.

Во всех преданиях отмечается, что до прибытия новых открывателей земель здесь уже жили потомки мореплавателей, прибывших вместе с Гаваи'и-лоа. Их называют народом менехуне (ка пое менехуне). Согласно одному преданию, это были потомки Менехуне, сына Луа-ну'у, который в генеалогиях вождей других островов известен как Руануку.

Вероятно, народ менехуне равномерно расселился по всем Гавайским островам, но мифы и предания особенно тесно связывают его с островом Кауаи.

В сказках острова Кауаи менехуне фигурируют как искусные ремесленники, которые построили много знаменитых открытых храмов и соорудили рыбные пруды. Работали они якобы только под покровом темноты, причем некоторые храмы были выстроены за одну ночь. Рабочие выстраивались в непрерывную линию от каменоломни до строительной площадки и передавали огромные камни из рук в руки. Вождь более поздних поселенцев нанял для строительства партию менехуне, а когда работа была закончена, расплатился с ними одной-единственной пресноводной креветкой. Поэтому соседний холм был назван холмом Креветки, так он и стоит до сих пор как свидетель скупости древних нанимателей. Возможно, что этот эпизод был введен в сказку, чтобы подчеркнуть магическую силу менехуне, которых можно было накормить одной маленькой креветкой.Более поздний фольклор превратил менехуне в гномов и фей или называл их расой карликов. Эти сведения не вернее тех, которые распространяли таитянские сказители о родственниках менехуне - манахуне, обитавших на Таити.

Для полинезийцев характерно превозносить своих непосредственных предков и умалять значение их предшественников по открытию и заселению островов. Менехуне были простыми смертными людьми, полинезийцами, которые имеют полное право на честь считаться первыми мореплавателями, пересекшими океанские просторы до самых Гавайских островов.

В гавайском диалекте, как и в таитянском, пропал звук «k», свойственный древнему полинезийскому языку; «k» заменил теперь первоначальное «t». Вместо «ng» употребляется «n», вместо «r» стало «l», a «w» заменило «v». Поэтому гавайское По-'еле-'еле соответствует таитянскому По-'ере-'ере и новозеландскому По-керекере. По-канокано соответствует таитянскому По-та'ота'о и новозеландскому По-танготанго. По-киникини соответствует По-тинитини - термину, распространенному на других островах. Буквы гавайского алфавита были установлены в 1826 г. комитетом миссионеров, которые пользовались ими для изображения звуков полинезийской речи. В этот период на Гавайях уже началась замена «t» на «k», но эта замена еще не наблюдалась на острове Кауаи, где «t» употреблялось до сравнительно недавнего времени. Полковник Сполдинг на основании материалов Американского совета миссий в Бостоне написал реферат, прочитанный в Гавайском историческом обществе в 1930 г., в котором объясняется, как был составлен гавайский алфавит. Комитет из 9 миссионеров брал по очереди разные буквы и путем голосования решал вопрос об их необходимости. Окончательный доклад с шутливым названием «Доклад комиссии врачебных экспертов о состоянии гавайского языка» содержал выводы, написанные в стиле, оправдывавшем название. Наибольшая трудность заключалась в выборе между «l» и «r», «k» и «t», «w» и «v». Установлено, что «k» в состоянии выполнять свои собственные функции, а также обязанности своего двойника «t». Хотя были прописаны две пилюли, чтобы изгнать «l», эта буква должна была остаться для выполнения не только своих обязанностей, но и функций своего сотоварища по ярму «r». «R», тесно связанное с жизненными отправлениями, было изгнано пятью или шестью голосами или порциями слабительного, хотя для его сохранения было прописано почти столько же укрепляющих средств. «Т» хотя и претендовало на роль полноправного члена организма, претерпело ампутацию при помощи ножа и пилы большинством голосов; «v», смежный член, претендовавший на ту же роль, разделил судьбу соседа, а мягкий (неразборчиво) был применен для исцеления ран после ампутации».

Таким образом, «Комиссия врачебных экспертов» выбрала буквы «l», «k» и «w», между тем как на Таити, откуда расселились полинезийцы, на их месте употреблялись согласные «r», «t» и «w». Мне кажется, то слабительные и нож были применены не к тому пациенту из каждой пары, к какому следовало бы их применить. Одна моя родственница полинезийка спросила меня, когда я выходил из здания музея Бишопа: «Хеле'ое и ке каона?» («Вы идете в каону?»). «Что такое каона?» - притворно удивился я, хотя хорошо это знал. «Город по-гавайски», - ответила она. «Почему вы не говорите таоне?» - спросил я. (Так говорят маорийцы, и таоне ближе в звуковом отношении к английскому «town» (город), чем каона.) «Как могу я произнести это слово, если в гавайском алфавите нет буквы «т»? - возразила она.

Особенностью народных сказок на Мангареве является та легкость, с которой их герои переселяются из нашего мира в подземное царство По и возвращаются оттуда обратно. Одна из сказок повествует о том, как земной человек усыновил своего племянника из царства По, которого звали Тонга. Он возрастил его в одиночестве - как по мангаревскому обычаю и должен воспитываться любимый ребенок. Приемный отец сам варил пищу племяннику и так охранял его одиночество, что не показывал мальчика даже своей жене. Тонга откармливали лучшей едой, чтобы по достижении юношеского возраста он мог бы, не ударив лицом в грязь, появиться на каком-либо общественном празднестве. Когда приблизилось это время, его приемный отец сказал своей жене Ирутеа: «Я собираюсь на ловлю в отдаленное место, чтобы наловить там отборной рыбы. Если я задержусь, приготовь еду и накорми мальчика».

Едва дождавшись, пока муж скрылся из виду, Ирутеа принялась приготовлять еду. Ей не терпелось бросить хотя бы один взгляд на Тонга еще до того, как его выпустят на волю. Она поспешно сдернула листья, покрывавшие яму с заквашенными плодами хлебного дерева, и торопливо замесила из них хлебцы, едва дав им испечься. Затем быстрыми ударами каменного пестика она начала толочь пищу в деревянном корытце. Тонга из дому услышал эти поспешные приготовления, которые так сильно отличались от медленных, осторожных движений отца, и, по словам сказителя, стал «коа». На маорийском и многих других знакомых мне диалектах «коа» означает радоваться, быть счастливым. Я, конечно, решил, что Тонга стал радоваться, слыша торопливые приготовления, потому что был голоден.

Когда Ирутеа внесла приготовленную пищу, Тонга был «коа». Тонга кончил есть, и Ирутеа, любуясь вблизи его красивым телом, сказала: «Юноша, разве случится что-нибудь плохое, если мы с тобой приляжем на ложе из благоухающих листьев?»

Услышав эти слова, Тонга стал очень «коа»; Ирутеа заметила, внешнее проявление «коа» и сказала: «Когда возвратится твой отец и спросит, отчего ты «коа», скажи ему, что ты соскучился по своим близким в Подземном царстве».

Когда вернулся отец, Тонга ответил так, как его научила Ирутеа. Отец сказал: «Если ты стремишься туда так сильно, что-становишься «коа», завтра утром я проведу тебя ко входу в «Подземное царство».

На следующее утро они пустились в путь. Путники пересекли три хребта, и, пока они отдыхали на вершине каждого из них, старик спрашивал у юноши: «Мой сын, почему ты был «коа»? тонга отвечал: «Я скучал по своим близким в Подземном царстве».

На вершине четвертого, последнего горного хребта отец сказал: «Сын мой, скоро мы расстанемся с тобой. Откройся мне, почему вчера, когда я вернулся, ты был таким «коа»?

Наконец, Тонга сознался. Он сказал: «Вчера я слышал, как Ирутеа поспешно приготовляла пищу; это было так не похоже на твой образ действий. Она вошла в дом, куда никто не заходил, кроме тебя. Она положила еду не на то место, куда ты ее кладешь. Пища не была приготовлена должным образом и имела непривычный вкус. Ирутеа внимательно оглядела меня и затем предложила мне лечь вместе с ней. Из-за всего этого я и был «коа».

Отец вздохнул с облегчением и сказал: «Мой сын, если бы ты рассказал мне все на первом хребте, мы вернулись бы домой, но теперь уже слишком поздно. Мы находимся вблизи границы Подземного царства, и ты обречен идти дальше. Твоя приемная мать не близка тебе по крови. Она хотела только дать тебе величайший в жизни урок. Скоро настанет время, когда ты горько пожалеешь о том, что отказался от ее предложения».

Так оно и случилось, но об этом уже повествует другая сказка.

По мере того как развертывался рассказ, я начинал осознавать, что мое толкование слова «коа» не соответствует его значению в сказке. В конце концов я спросил: «А что такое «коа»?

Рассказчик ответил: «Это значит - чувствовать себя неловко, бояться, тревожиться, печалиться».

«О, - воскликнул я, - на Новой Зеландии и на других островах «коа» означает радость, удовольствие».

«Возможно, - ответил он, - но на Мангареве оно означает как раз противоположное.