Кепка-невидимка

— Какой клятвы? — глухо спросила баба Настасья.
— «Умрем, но не отступим!» — как по писаному сказал старший.
Баба Настасья изумленно посмотрела на ребят.
— Не хотел он умирать, — сказала она.

Моя подружка Таня Савичева не стреляла в фашистов и не была разведчиком у партизан. Она просто жила в родном городе в самое трудное время. Но, может быть, фашисты потому и не вошли в Ленинград, что в нём жила Таня Савичева и жили ещё много других девчонок и мальчишек, которые так навсегда и остались в своем времени.

Девочка умерла от голода... Не все ли равно отчего умирать - от голода или от пули. Может быть, от голода еще больнее...

На фронте была своя война, а в деревне - своя: надрывались бабы, когда вместо лошади впрягались в плуг. Стирали в кровь плечи, сбивали ноги, надрывали животы. Такая это была пахота, что в конце полосы в глазах становилось темно, и тяжелая кровь начинала звенеть в ушах, и падали бабы на землю, как солдаты под огнем.

Голод - когда изо дня в день голодает голова, руки, сердце - все, что у тебя есть, голодает. Сперва голодает, потом умирает.

Если просто хочешь есть, это не голод - поешь часом позже.

Она осталась там... Моя подружка Таня Савичева. Ее везли из осажденного Ленинграда на Большую землю, и дорога, названная Дорогой жизни, не смогла подарить Тане жизнь.

А Дед лежал рядом, как живой. Солдат, заснувший после трудного боя. Но его слова звучали в сознании мальчика:  "Ты хотел знать, как совершают подвиг... Это ведь жизни человеческой стоит".

Было тихо - так тихо бывает только на войне.

И он стал перечислять имена дорогих ему фронтовых друзей. Не всех сохранила память, но самые близкие жили, светились - не погасло их время.

- Дед, а умирать на войне больно? - неожиданно спросил Сережа.
- Умирать везде больно, - не открывая глаз, ответил Дед.
- Как же они терпели?
- Тут выбора нет...

Настасьино письмо грело серолицых, осунувшихся подруг, прибавляло им сил. И, снова впрягаясь в плуг, они говорили: ­

— У них окоп пахнет пашней, а у нас пашня пахнет окопом.