Моя летопись

В Википедии указано, что Тэффи в настоящий момент 142 года. Говорят, что некоторые старые марафетчицы доживают и до трехсот. Что-то мне подсказывает, что Тэффи простила бы мне эту невинную шутку. А может эти 142 года указывают на то, что Надежда Лохвицкая жива и по сей день. И с этим я тоже согласен. Еще не прочитав ничего из ее произведений, уже вовсю восторгался ее фамилией и ошибочно не мог ничего найти в инете, вбивая туда то "Лоховская", то "Лоховицкая".

Личность автора чувствуется органически и, несмотря на кажущийся отстраненный пересказ послереволюционных российских событий в "Воспоминаниях", в глаза бьет, а вернее, не в глаза, а куда-то в нижнюю часть груди, вся та боль, что вынашивалась в эмиграции десятилетиями, вся недосказанность, что стала таковой исключительно благодаря душевной чистоте. Существует множество вещей - неприглядных, грязных, слишком личных, которые Тэффи видит и понимает, но о которых вынуждена молчать. Возраст сказался на ней негативно, а отнюдь не эмиграция. "Старый тролль б̶е̶р̶е̶г̶о̶в борозды не видит", так бы наверняка она сказала сама или ассоциативно всплывающий ее творческий аналог - Фаина Раневская.

Стоит ли что-то писать о самих "Воспоминаниях"? Кому нужно - тот прочтет. Они сами по себе ничто на бренном теле Тэффи. Ну, разброд и шатания российские во времена гражданской войны. Красные, белые, голубые, зеленые - кто об этом не читал в настоящий момент. И кто еще более достоверно, чем Лохвицкая, мог бы об этом написать? Достаточно описания вокзалов и упоминания, что там закрыты уборные и буфеты. Это и есть самое "будничное, земное, человеческое". Свидетельства очевидца без розовых очков, чего не найти, например, у Бунина с его "Окаянными днями", который в "Воспоминаниях" упоминается. Тэффи смогла передать физическое состояние России того времени.

Цитат набралось столько, несмотря на жанр произведения, что проще выложить все целиком. Рассказы - не та форма, что лично меня интересует, ибо короткая проза дает наибольшую возможность автору вводить в заблуждение читателя по поводу собственной личности. Что делает невозможным общение именно с тем человеком, который стал классиком. Для госпожи Тэффи придется сделать исключение в надежде нарыть хоть немного Надежды. Ибо, небывалый случай, ее "Воспоминания" дают довольно расплывчатое представление об их авторе. Начинать знакомство с писателем посредством автобиографического произведения - это заведомая капитуляция перед его талантом.

Лохвицкая не хотела уезжать из России? Нет, она сама не знала - чего хочет. Природная тяга к экстремальному, но уже немалый возраст причудливо сочетались в эти сложные годы с ее не менее сложным внутренним миром.

И да, спасибо Morra , благодаря которой знакомство с Тэффи произошло лет на 5 раньше, чем имело бы место быть.

Как следует из названия, вся книга представляет собой сборник воспоминаний автора и главной героини Надежды Александровны Лохвицкой, известной более как Тэффи, русской писательницы и поэтессы, родившейся в Санкт-Петербурге и до определённого времени проживавшей в России, но с началом революции и последующих событий вынужденной уехать из страны.

Эта книга как раз посвящена той главе жизни писательницы, рассказывающей о предпринятом Тэффи с помощью предприимчивого антрепренера гастрольного тура в Киев, куда они выдвигаются вместе с Аркадием Аверченко (как я поняла, так как он постоянно звучит здесь только по фамилии) и ещё несколькими актрисами.

В итоге гастрольный тур волею судьбы превратился в своего рода прощание с Россией и отъезд за границу.
На протяжении всех воспоминаний сквозь строки прорывается грусть в связи с расставанием, оттого и книга в другом издании названа "ностальгией".

Через призму писательских воспоминаний, наполненных юмором, комизмом и трагизмом одновременно перед читателем предстаёт впечатляющая картина как последнего времени пребывания Тэффи в России, так и в целом жизни в переломное время в нашей стране (1918-1919 гг.)

из центра России в сторону Киева Тем ценнее взглянуть на мир людей через призму ее трагикомичных воспоминаний о последних годах пребывания в России (1918-1919 гг). Конечно, порой чувствуется определённое отношение автора и к происходящему, и к некоторым слоям общества, но в целом, книга читается легко и свободно, с интересом.
Поэтому рекомендую всем любителям жанра и интересующимся тем временем.

«Москва, милая, прощай. Через месяц увидимся». С тех пор прошло десять лет…

"Моё петербургское житье-бытье ликвидировано. «Русское слово» закрыто. Перспектив никаких" - такими словами начинает Надежда Александровна рассказ о своём непростом путешествии вниз по карте. Хлопоты о выезде, сборы, проверки и, наконец-то, дорога... очередные проверки, карантины и снова дорога... гостиницы, чужие углы, слухи и сплетни и дорога дальше... болезни, смерти, встречи и дорога в никуда...
Когда вокруг непонятная власть, всё реквизируют на нужды пролетариата, расстреливают на ходу без суда и следствия, а впереди новые тяготы и испытания, то пережить это, не свихнувшись, сложно, а для пересказа не хватит слов. Тэффи не просто вспоминает жуткие времена, она пытается это делать с юмором. Такое сочетание горечи, безысходной улыбки, нервного смеха глубоко ранит, но при этом вызывает уважение.
Воспоминания народной "королевы смеха" подтверждают мнение, что за её юмором скрывается серьёзное и трагическое. За личной трагедией - трагедия всего народа, страны. Гражданская война - это не только смерти, эпидемии, голод и лишения, это неразбериха и хаос. Белые, красные, зелёные - какой цвет выбрать, к кому примкнуть, кому поверить? Чаще выбор не за нами, а за течением - и несёт поток вниз по карте, закручивая омутами и утягивая на дно.
Горький юмор Тэффи звучит в рассказах о знакомых, известных или случайных личностях, в рассуждениях о творчестве, в воспоминаниях о прошлом или коротких зарисовках с натуры...

Аудиокнига в исполнении Юлии Яблонской напоминает спектакль одного актёра. Она тоскует вместе с Тэффи, вздыхая со словами "скука, скука...", напевает вклинившиеся в текст и память мотивчики, восклицает и возмущается согласно характеру Гуськина или хлюпает носом вместе с Олёнушкой... Наблюдая за чтением актрисы (фрагмент записи предоставлен на ЛитРесе), можно оценить её игру за кадром по взмахам рук или выражению лица.

Вы когда-нибудь принимали ванну, вместе с другом, или подругой?
Необычное, и чуточку сказочное ощущение. Без интима, разумеется.
Если прищуриться сердцем… похоже на чудесный рассказ Тэффи, так и не написанный, к сожалению.
Это было зимой. Я и подруга, сильно продрогли. Пришли к ней домой.
До горячего чая, было как до Эвереста: могли не дотянуть.
Решено было принять горячую ванну. Но нравственно тяжело, принимать ванну, нежась в тепле и пене и видеть, как робкая лапка друга скребётся из под двери..
Стали принимать ванну вместе. «Эверест» тем временем, ласково приближался к земле, к ванне, словно ласковая комета в конце света.
Мы принимали ванну в нижнем белье. Сидели друг напротив друга, прижав колени к груди, словно заострённые, озябшие крылья, приобняв их и улыбаясь друг другу, как дети.

Странное дело. И вроде также мы сидели в нижнем белье на пляже.. но в ванне, акустика нежности, что ли, иная?
Колени у груди, алеют и бледнеют, как обнажённые сердца..
Сердце бьётся шёпотом, и говорить хочется, шёпотом, и даже молчать — шёпотом..
Мы были похожи на ещё молодого Харона, и душу, которую он перевозил на своей лодке через Стикс, и.. влюбился.
И угнали они эту лодку и вышли в открытое Море, возле.. Москвы.
Я и подруга, плыли по Морю, в ванне, словно два нежных сумасшедших, тщательно продумавших побег из психушки.
Тонкий эротизм, словно голос далёкой птицы в тумане, еле слышно долетал до нас, и наши улыбки, словно бесприютные, уставшие птицы над морем, садились то на смуглое плечо подруги, то на мою макушку со смешным хохолком..
Подруга что-то говорила, говорила, голос её улыбался, пена, радужно жмурясь, мечтала о чём-то..
Я толком не слушал подругу: мне просто было с ней безумно хорошо, словно сердце моё оказалось дома.
Не хотел, чтобы это заканчивалось..
Говорят, с милым, рай и в шалаше. Но есть друзья.. с которыми рай — в ванне.

Что-то подобное я ощутил, читая «Мою летопись» Тэффи.
Её хотела издать сама Тэффи, в последние годы жизни, но.. смерть помешала.
Книга состоит из написанных в разное время, очерках о писателях.
Почему тогда такое название — Моя летопись?
Тэффи дружила с этими писателями, соприкасалась с их душой.
Помните стих Гумилёва? — Мир — лишь луч от лика друга, всё иное — тень его..
И вот, в этом луче, словно сердцебиение пылинок, дрожит сердце Тэффи.
Что-то моя рецензия нежно срывается в ахмадулинский фальцетик.
Не возражаете, если я прочищу горло, вином?

(спустя 3 дня)

Где я? Кто — я?
Шучу..
Кстати, как вам это фото Тэффи? Красавица, правда?

Одно из самых известных фото Тэффи.
Открыть вам секрет? Это.. не Тэффи, а актриса Лили Элси, с удивительно трагичной и интересной судьбой. Загуглите, кому интересно.
К слову, её другие фото тоже часто путают с сестрёнкой Тэффи - Лохвицкой.

Набоков, в письме к жене, однажды заметил о Тэффи: милая Тэффи.. она сегодня была за столиком в кафе, с декольте… на 16 персон.
Сказано, кстати, в духе Тэффи. Жаль, что она не услышала эту шутку. Она бы улыбнулась, сказав Набокову: Володя.. вы мне льстите. Не на 16, а на.. 10.
На самом деле, это очень тонкое замечание: Набоков, как художник подметил, что Тэффи по-матерински окружает себя озябшими сердцами.
Я бы даже сравнил её «портреты» — очерки о писателях, с нежным спиритуализмом.
Обычно, на таких сеансах вызывают души. Тэффи — иная.
Она вызывает бесприютную нежность.
Это вообще удивительное, и, на самом деле, паранормальное качество Тэффи — видеть нежность даже в самых тёмных душах, видеть так, как кошка видит во тьме: сердце Тэффи, словно зрачок ангела, расширяется в сумерках воспоминаний, отражая звёзды, луну и нежность людей — единым букетом.
Хм.. заметно, да, что я снова выпил вина?

Ещё мне подумалось.. что это позабытый и совершенно недооценённый жанр литературы — Портреты.
Это как иконопись. О! Я не про обычные портреты-воспоминания.
Всё же есть разница между портретом и иконой.
Портреты Веласкеса хороши. Но это просто портреты людей, вне вечности, и они не сравнятся с иконописными ликами природы и людей, на картинах Эль Греко, Коровьева, Мунка.
Значит, литературная иконография — жанр элитарный, как проза Пруста, стихи Перси Шелли.
Цветаева была быть может лучшим иконописцем в этом плане.

Почему я акцентируюсь на иконописи? Кстати, одного из друзей Тэффи, литературоведа — его «икона» тоже есть в Летописи, — еврея по национальности, но «русского душой», в итоге причислили к лику святых.
(У Тэффи есть две мрачноватые, но милые "иконы": Ленина и Распутина. Такие иконы с чёрными ликами, быть может были в той жутковатой, покосившейся церквушке, из повести «Вий»).
Всё просто. В начале книги, Тэффи оговаривается, что люди искусства, отличаются от обычных людей, и подходить к их грехам, нужно тоже — иначе.
Напоминает известное письмо Пушкина — Вяземскому, где он пишет о только что изданных дневниках Байрона.
Пушкин с грустью размышлял о том, что толпа обрадовалась, что душа у Байрона, гения, была запятнана теми же пороками, что и у неё.
Он писал: нет, врёте, если его душа и была черна, то иначе, не как у вас!

Сложная мысль. Опасная. Делящая людей на гениев и «детей подземелья».
По такой мысли нужно идти как по тонкому тросу, протянутому над бездной.
К сожалению, большинство — мыслят такие мысли так же поспешно, на ходу, как и читают книги.
С одной стороны, мы видим разницу между муками творчества.. например, Достоевского, и модной певицы, или модного писателя, которые очень даже могут страдать: перечёркивать текст, романтически прохаживаясь по комнате в бессоннице, не давая спать ни коту, ни любимому человеку.
Понятно, я слегка окарикатурил, но этим хотел оттенить то, что есть иные творческие муки, иной спектр «боления», охватывающий всё человечество: страдать не собой, но — другими, даже другими веками.
Очевидно, что человеческое тело к таким перегрузкам не приспособлено, словно его запускают на звезду Проксима Центавра, и это тело и судьбу.. разрывают тёмные пороки. И своего века, и иных веков.
Нужен дар, чтобы увидеть это. Или нежность, как у Тэффи.

По сути, мы говорим о лунном христианстве: о христианстве творчества.
Есть в мире некое золотое сечение, некая высшая божественная правда, и она ведь не принижает иные правды и любови?
Кто им запрещает нежно гореть в близости от этой любви? Чем дальше от этой высшей любви, тем меньше горение и правда.
Как по мне, не творческих людей — нет. И материнство и дружба, любовь, дар чуткости, или понимание стиха Пушкина, могут быть равны стиху Пушкина и даже выше.
Верю, что для ангела, нет разницы, между стихом, написанным Пушкиным, и между старушкой или школьницей, накормившей голодную собачку.
Другое дело, что Тэффи.. кое-что не договаривает: она как никто знает, что не творческих людей — нет, и в простом шахтёре может страдать Достоевский и в проститутке может мучиться Бальзак (ай.. звучит двусмысленно..).

Тэффи не интересно описывать быт воспоминаний о человеке: куда ходил, что любил кушать, с кем встречался.
Словно в перспективе иконографии Павла Флоренского, она описывает потустороннее и посюстороннее, в сверкающей точке сближения.
И как на портретах у Эль Греко или Леонардо, мы видим за плечами мгновения, за женщинами и мужчинами (часто, довольно порочных, бездарных), крылатые пейзажи неземной красоты, бросающий божественный отсвет на сумрак земного, так и Тэффи, описывая — друзей писателей, сама отражается в пейзажах событий, ангелической нежностью.
У портретных мемуаров Тэффи — изумительная грация кошки, как бы скитающейся по шкафчикам чужих грехов, страданий, причуд и надежд, равно смотря на них с состраданием, как ангел.. бездомный.

Однажды, в разговоре Тэффи и Сологуба, у них зашла речь о метафизическом возрасте: сколько лет Сологубу?
Понятно — 600.
А у Тэффи? — 13, с улыбкой сказал Сологуб.
Ах, это самый утончённый и невесомый вид эротизма: снимать с женщины.. губами, возраст, словно последнюю бретельку на плече.
Набоков бы улыбнулся такой пряной разнице: 600 и 13..
К Тэффи приходил в усадьбу деревенский мальчишка, и как ровне, девчонке, весело говорил: там, в лесу.. на дереве, такое что-то странное выросло! Косматое! Шевелится! Пойдём смотреть!!
И Тэффи шла. Бежала, как девчонка..

И вот мне подумалось: а сколько возрастов в человеке? Может, как времён года?
В Достоевском ведь тоже чувствуется 1000-й ангел, а порой и ребёнок лет 7, для кого мир — девственно нов.
У Андрея Платонова, возраст вообще уходит в минус: он порой смотрит на мир так.. словно его душа ещё не родилась и мерцает то вон в той робкой звездочке в облаках, то в травке вечерней.
Вспомнил своего смуглого ангела: чудесного ребёнка, с исполинскими, тысячелетними крыльями..
В другом разговоре с Сологубом, Тэффи любопытно размышляет о том, что те или иные писатели, словно выдуманы другими писателями: Достоевский  — Толстым, Толстой — Достоевским, Куприн — Гамсуном и Джеком Лондоном.
Интересно.. а кем выдумана Тэффи?
Детским сном Набокова? (они брат и сестра, по музе нежности и грустного юмора), ласковым дождиком в апреле? Строчкой стиха Цветаевой из её Волшебного фонаря? Последней улыбкой Гоголя, в предсмертном бреду, смотрящего на свою расправленную перед лицом, улыбающуюся ладошку?
Поэт Георгий ИвАнов, где-то писал: этот мир выдуман.. каким-то Достоевским.

Тэффи задаёт чудесную тональность в самом начале.
Эти слова вполне могли бы сорваться с уст седого старца (ай да 13 лет! Будда-девочка!)

— Нельзя забывать, что человеком быть очень трудно.

Почему то рефреном, в сердце звучит строчка Камю: Жить — не сложно, а — невозможно.
Тэффи словно по своему переосмысливает слова Толстого, найденные на листочке в доме, после того как он ушёл из Ясной поляны: виноватых нет (о людях, в целом).
И тут разверзается экзистенциальная бездна, искушающая нас.. словно ангелов — судить досрочно.
Имеем ли право?

Куприн.. звучит, как редкий вид, индийского голубого сапфира, правда?
Тэффи о нём чудесно пишет. Каким он вам кажется? Романтиком?
Ну да, как и большинство из нас: любил, страдал, мечтал — жил..
Но готовы ли вы узнать правду о Куприне? И что значит — правда?
Принять любимого человека — до конца, с его грехами, небом в груди?
Я знал странных людей, которые расставились с любимыми, из-за их прошлого.
Один друг так расстался с девушкой.. узнав, что она раньше была проституткой.
Я не мог выдержать её слёз, когда она мне это рассказывала.. хотелось обнять её (обнял), и.. жениться на ней (..).
Из сострадания нежности. Интересно, это было бы больше похоже на рассказ Тэффи, или Куприна?
К чему это я? Мы читаем наших любимых писателей.. но не всегда честны в нашей любви к ним: мы хотим знать их лишь светленькими, лишь одну их сторону.. причёсанную.
Хотите узнать кое-что страшное о Куприне?

В пьяном угаре… он травил насмерть, собаками — кошку.
Ну как? Вы по прежнему любите Куприна? Я — по прежнему. Но выпить захотелось сильно.. И что особенно стыдно.. даже не из-за Куприна.
Ну.. Куприн далеко. А если бы так сделал наш друг? Остались бы мы друзьями?
А если бы мы узнали.. — не дай бог! — что нежная Джейн Остин, по ночам.. душила кошек?
Боже.. от этого ведь с ума можно сойти!!
Я не хочу жить в мире, где Остин душит кошек!
Если честно.. это даже может стать поводом для самоубийства.
А вот это.. уже могло быть любопытным рассказом Тэффи.

Неужели в писателях есть нечто тёмное, превращающее их — в Мистера Хайда?
Милая Тэффи чудесно пишет, что Куприн — очень добрый, и мог спасти из горящей избы кошку. Тоже.. в пьяном угаре.
Кажется.. я разгадал тайну той самой женщины-легенды, которая и коня удивит, и дом подожжёт.. и сама же потушит.
Кстати, в конце жизни, Куприн, уже полуслепой, как котёнок, уезжал в Россию из Франции, и когда из его рук, на вокзале, вырвалась его любимая кошка, он не хотел ехать без неё.
Подумалось: может.. в этой кошке была душа той самой, замученной кошки?

Тэффи вспоминает, как к ней, лежавшей больной в постели, пришёл Мережковский.. с кулёчком вишен!
Милый… а ещё его называли сухарём!
И что вы думаете? Сел на стул. Мило болтал с Тэффи о чём-то, и.. лопал вишни! Слопал — все.
Это тоже.. тот самый метафизический возраст?
Тут какой-то нравственный Бенджамин Баттон: собирался к Тэффи в больницу — мужчина. Покупал вишни — 1000 летний ангел, но.. дошёл до Тэффи — шестилетний ребёнок.

В портретах Мережковского и Гиппиус, меня много чего поразило.
Все мы знаем, как они во времена эмиграции, «сотрудничали» с фашистами (знаю очень интеллигентных людей, которые до сих пор чуть ли не плюются в их сторону за это).
Судить со стороны легко, правда? Особенно зная краешек правды. А кому же в нашем мире нужна вся правда? Нам нужен лишь краешек правды, краешек бога, любви, жизни..
Тэффи жила в оккупированной Франции рядом с Гиппиус и видела, как она, словно чертей, чуралась, брезговала немцами.
Порой даже доходило до такого: увидит на улице немца — и не выходит из дома. Даже в магазин, за едой.
Что было по своему забавно: Гиппиус, милая ведьмочка, русская Солоха, выглядывала из-за шторки окна и ругалась на чертей-немцев, словно.. сама из случайно «вызвала».
Целую роту чертей.
Быть может немцы тоже пугались.. Гиппиус.

Мережковский, терпеть не мог, как немцев, так и большевиков, но говорил: лучше быть хоть с чёртом, но против большевиков.
В наше время это актуально, особенно, если «большевиков» заменить на русских. Но это уже к вопросу о других чертях, Достоевский писал о них и не только о них.
До севильского стыда (редкая разновидность испанского стыда), меня поразило, как Зина Гиппиус.. при Тэффи, отрывала крылышки у бабочки.
Не буквально, конечно. А то кто-то подумает, что в эмиграции собирались в кабаке Куприн и Гиппиус: травили кошек, крылья бабочек отрывали..
По пьяне..

Хаживала к ним на вечер одна женщина, одинокая, милая, но не отличающаяся интеллектом.
Все мы не Шекспиры, правда? И кто скажет, что лучше? Написать прекрасный стих, но пройти мимо нуждающегося человека, или откликнуться на беду ближнего?
По мне, в сострадании и нежности, есть свои Шекспиры.
Так вот, видимо от скуки, или чтобы удовлетворить своего внутреннего бесёнка, Гиппиус захотелось вывести её из зоны комфорта.
Она с улыбкой спросила кроткую женщину: какая ваша метафизика?
Слово за слово.. Бедная женщина была как на расстреле, под уставившимися, обжигающими её душу, взглядами.
Поздно вечером, женщина шла с Тэффи по улице. Робким голоском спросила у неё:

• Можно я вас провожу? У вас есть дома.. словарь Брокгауза?
• Можно.. Вам.. на букву «М» надо что-то посмотреть?
• Д-да..

  И вот что интересно. Гиппиус занялась этой «расчленёнкой», для игры (что страшно.. многие люди, совершенно не увидят в этом ничего страшного, лишь забавный эпизод. А Куприн.. мог бы написать об этом сильный рассказ о.. самоубийстве. И те же читатели.. как раньше улыбались на это, будут интеллигентно негодовать и даже может, кто-то прольёт слезу), что бы заснувший ангел в ней — женщине —  увидел, что если садануть душу — кнутом слова, то проступит алый свет.

Не понимаю, почему о Гиппиус и Мережковском до сих пор не сняли фильм.
Они — дивный и странный андрогин.
Она — больше мужчина, чем женщина, он.. что-то старушечье было в нём ещё с юности: словно Гиппиус увидела своё отражение в старости, когда он совратил её, юную..  блеском ума.
Гиппиус больше любила женщин, звёзды, стихи.. чем мужчин.
Мережковский, тоже, любил звёзды, стихи.. больше чем женщин.
Он болел в старости и опирался при прогулке, на правую руку своей Зиночки.
Когда он умер… и Гиппиус прогуливалась с Тэффи по парку, она робко просила Тэффи, чтобы она.. посильнее опиралась на её правую руку.
Вскоре.. эта рука отнялась: повисла! Повесилась без любимого!!
Суицид руки..
Так крылья теряет человек без любимого..
Это же чистая поэзия! Этот эпизод выше — чем все стихи Мережковского и Гиппиус!

Или вот ещё, из «поэзии».
Жила девушка — Нюшенька. Чудесная девушка, в шелках и в золоте. Танцевала на балах..
Но душа её тосковала о вечной любви. Почти как Золушка..
Душа была бедна без любви и зябла.
И вот.. она встретила Его, и потянулась к прекрасному: она влюбилась в Бальмонта.
Пикантность ситуации была ещё и в том.. что она была племянницей жены Бальмонта.
Была близость. Была революция. Нюшенька всё бросила, толком ничего не захватив с собой, и последовала за Бальмонтом и его новой женой… в эмиграцию, как в Аид.
У них она и жила. Тихо горела, как свечка у вечернего окна.
Вышивала распашоночки для детей Бальмонта.. от жены и любовницы. Помогала его любовным метаниям..
Делала по ночам переводы за Бальмонта, и он потом подписывал их своим именем.
Свеча горела..
Тэффи пишет: так она и прожила до конца своих дней, с вечно удивлёнными и восхищёнными глазами.
Худела и горела.. как свеча.
Похоже на русскую русалочку, правда?
Тэффи приводит двустишие:

И тут я не выдержал. Горячие слёзы подступили к горлу.. словно мужчина, к двери любимой, с которой не виделся мучительно-долго.
Ласково погладит дверь, поцелует её, и.. уйдёт, навсегда, в ночь..
Кто хочет более подробно узнать о Нюше, могу предложить прекрасную и редкую книгу писем Бальмонта к своей любовнице (самая сильная любовь в жизни Бальмонта) — Дагмар Шаховской.

За плечом мальчика - Дагмар. За плечами девочки, словно ангел - Нюша.

Знаете.. на старинных иконах, бывают такие трогательные подробности где-то в самом уголке, за плечами святых и ангелов.
Им хочется молиться, им.. а не святым: молиться травке, ласточке, солнечному лучу..
Может, кто любил хоть раз на этой безумной земле, уже — чуточку святой и мученик даже?
Порой хочется подойти к влюблённой парочке в парке, и, упав на колени, поклониться им, милым.
Разумеется, парень сочтёт, что я — бывший, этой девушки. Разумеется, пьяный.
Потому наверно и бросила..
А девушка так нежно и грустно мне улыбнётся..
Похоже на чудесный рассказ Тэффи.. так и не написанный.

Как начнётся конец света? Думаете, с голливудским размахом, с лиловыми грозами, во всё небо разорванное, с падающими звёздами и.. со слегка смущённым Христом (ангелы перестарались) на земле?
Нет, просто где-то в осеннем парке, смуглая и прекрасная девушка будет сидеть на лавочке, с томиком «Воспоминаний» Тэффи, и возле неё зацветёт веточка сирени, всего одна веточка, как робкая улыбка вечернего воздуха.
Всё. Больше ничего не изменится в мире.
Разве что сердце припомнит голубоглазого паренька и сердце дрогнет во тьме, совсем как веточка сирени.
Ничего больше не произойдёт, просто с этого момента, сердце по иному взглянет на безумие, полыхающее в мире, уже века, и губы прошепчут: ах.. вот он какой, конец света. Так просто? Как строчка Пушкина..

А ещё.. ещё.. на могилки известных писателей и поэтов, этих тайных ангелов среди людей, придут их милые животные, которых они воспевали, кто был рядом с ними в самые тяжёлые моменты жизни, как бы напоминая человеку, кто на самом деле, ангелы хранители.
На могилку Эдгара По, прилетит чёрный ворон.
Над могилкой Набокова, словно над одиноким фонарём (она засветится в конце света), замерцают лиловые, огромные бабочки.
К могилке Платонова, прилетит озябший воробушек.
К могилке Тэффи.. вальяжно подойдёт чёрный кот, потянется (со стороны покажется, что он галантно поклонился своей госпоже), и ляжет как домашний Сфинкс, уютно подложив правую лапку под грудь.
А вон там что за могилка? — отсюда не видно. Над ней летают огромные сиреневые ангелы, как перепуганные мотыльки на вечерней улице Калькутты перед бурей.

Я не знаю, как начнётся конец света.
Не знаю, захочет ли кто-то из ангелов написать воспоминания о том, как жили однажды на земле..
Мне бы очень хотелось, чтобы такие воспоминания поручили не апостолу Иоанну (чудесный стилист, кстати), не Бунину, с его едкими «Окаянными днями», не Шмелёву, с его апокалиптическим «Солнцем мёртвых», и упаси боже, не диссидентам  с Того света.
Однажды, на небесах родятся новые, крылатые, сияющие люди, не жившие на земле. Они могут ужаснутся воспоминаниям о милой Земле.
Хватит этого мрачняка. Хочется, чтобы дети на небесах, улыбнулись, читая о жизни, а их родители.. грустно улыбнувшись и прижавшись друг к другу, завернулись бы в сияние крыла, как в тёплый плед, словно бы что-то припоминая.
Да, было бы чудесно, чтобы летопись жизни и даже Апокалипсис, написала бы.. Тэффи.

Все мы знаем, как написали бы свои воспоминания о послереволюционном лихолетье и крестном пути изгнанничества с Родины: там была бы сплошная боль, праведный гнев, мудрые сентенции, и желчь, желчь, желчь.
В этом смысле, воспоминания Тэффи — единственные и уникальные в своём роде (они светят, как звезда Венера в вечере мира).
Тэффи гениально начинает свои воспоминания в духе строчки стихотворения Блока: Ночь, улица, фонарь, аптека..

- Москва, осень, холод..

Всё уже было. Мир умирал уже тысячу раз. Почти столько же воскресал и бог.
Чему удивляться?
Наступил апокалипсис (пятое время года?), русская революция. Люди, как лёгкие и бесприютные тени листвы в бурю, носятся куда-то, дрожат в синеве.
Мрачные слухи, похожи на зрачки перепуганных ангелов.. которых впервые пустили на «фронт», и они впервые увидели крики и кровь: многие «ангелы» сошли с ума.
Может в этом и тайна необычной красочности апокалипсиса..

В лучших традициях какой-нибудь древнегреческой поэмы, написанной.. Гоголем, Тэффи встречает ангела на улице: некоего Гуськина.
Он устраивает концерты и искушает её отправиться с ним и ещё несколькими людьми, в солнечную Украину.
Не смейтесь, что у «ангела» такая водевильная фамилия: у ангелов есть свои рабочие робы, сменки.
Главное, что это крылатое существо: гусь! Есть даже в этом что-то сказочное..
Интересно, знал ли Гуськин, что он крылатое существо?
Не думаю. Хотя, мы не видели его чудесных снов, не знаем, почему он быть может улыбался во сне: может ему снился смуглый ангел?

Ясно одно: он спас Тэффи, увезя её из Ада, где вскоре Цветаева потеряет ребёнка, и свою поэму — Ангел на площади.
Ясно и то, что этот таинственный Гуськин — изумительный художественный персонаж, в лучших традициях милых и побитых жизнью, Арлекинов Достоевского и Гоголя.
Эдакая гремучая смесь (смешать, но не взбалтывать), из Горация, который встретил Данте в Аду, из Санчо Панса, до неприличия исхудавшего в России и ставшего наконец-то похожего на Дон Кихота, и, наконец, пьяненький юрод-генерал Иволгин из «Идиота» Достоевского. А ещё.. Чичиков.
По сути, мы видим не простые путёвые заметки эмиграции (таких сотни, и эстетическое преступление, видеть в Воспоминаниях Тэффи, именно это: а судя по отзывам на лл, так делают многие).
Что же мы видим? Экзистенциальный путь души на Земле.
Дорогой читатель, когда будешь читать Воспоминания, налей себе бокальчик вина, а лучше два. И ты тоже это увидишь.
Лучше, конечно, три. Я это увидел только после третьего..

Тэффи не думала, что покинет Москву и Россию навсегда: она ехала на гастроли.
Что наша жизнь? Гастроли..
Так ведь и человек искренне думает, что, умирая (что есть наши болезни, вихри жизни или затянувшаяся ссора с любимым человеком, как не хаос революции, чуточку — апокалипсис, с оглушающей и космической тишиной взошедшей над миром, как вторая и мрачная луна?), он вернётся на землю, или счастливо и навсегда поселится в раю.

Ещё Достоевский заметил, что юмор — иногда может быть не менее пронзительным, чем самый острый ум.
Я бы даже сказал, на ощупь вспоминая забытые слова Чёрта, из Братьев Карамазовых, что смех — это трагическая основа мира, некий бред жизни, к которому грешно подходить слишком серьёзно.
Чёрт вроде бы говорил, что он — вполне добрый, но почему то ему положено играть роль подлого разбойника, и люди почему-то находят это смешным..
Знаете, — продолжаю уже я, а не Чёрт, — так порой люди, пережившие чудовищные трагедии, потом вспоминают о чём-то, или описывают что-то недавнее, к трагедии не имеющее отношение, со странной и кроткой улыбкой, которая даст фору улыбке Джоконды, и кажется, что вот-вот человек сорвётся в истерический смех… и потом закроет лицо дрожащими ладонями, и тихо заплачет: вот какую нотку я уловил в воспоминаниях Тэффи.
А ведь люди, слушающие такого человека, думают: улыбается.. значит трагедия на нём не глубоко отразилась. Легко отделался. Или ещё хуже: улыбается.. после такой трагедии. Подлец..

Я бы даже сказал, что Тэффи написала свои Воспоминания, своё Евангелие эмигрантского крестного пути, от имени грустного Арлекина, в духе карнавалицазии романов Достоевского (по Бахтину), где самая улыбка, словно тишина в рассказах Чехова или половодье теней на полотнах Рембрандта, оттеняет трагедию и боль людей и жизни, свет жизни, больше, чем прямое их изображение.
Я не сразу понял, кто такая Тэффи, хотя давно уже нежно люблю её.
В Воспоминаниях, раз за разом повторяется как тайный музыкальный мотив, мелодия грустного и чуточку неприкаянного отчуждения Тэффи от людей, которое многие почему-то путают со снобизмом (какой-то нравственный дальтонизм), как и в случае с Набоковым: Тэффи — сестрёнка Набокова по музе улыбки и нежности.

На самом деле, Тэффи равно чужда и времени и земному и.. даже небесному.
Она до ужаса боялась выступать на публике. Могла даже убежать домой и спрятаться под одеялом.
Вот бы от жизни так можно было убежать.. под одеяло. В идеале, к любимому человеку. И совсем уж в идеале, чтобы этот любимый человек был в это время там — один.
Тэффи — ангел в очаровательной шляпке, перепуганный земной жизнью и очарованный ею, как ребёнок.

Нужно иметь особую роскошь души, памяти, и безупречное чувство музыкальности воспоминания, чтобы удержаться и не рассказать изумительной нежности и образности, подробности, сохранив их для писем к друзьям и для снов.
В Воспоминаниях Тэффи нет дивного, ангелического образа, как она осталась совершенно одна в революционной Одессе.
Стрельба, тени людей на улицах перепуганных, словно листва в ноябре, несутся куда-то, весь мир словно бы заосенился и вот-вот сорвётся вместе с листвой в небеса..
Коридоры гостиницы опустели: все давно сбежали, даже служащие.
Как перекати-поле, по полу коридора, катится скомканное письмо.
Тэффи одна в гостинице. С ней лишь.. приблудный чёрный кот-непоседа, которого не бросить, который напуган.
Женщина и кот, на маленьком, богом забытом островке, посреди моря человеческого безумия.
Это же гениальный образ! Но его не упомянула Тэффи. И я бы не упомянул.. если бы не 4-й бокал вина.

У каждого воспоминания есть своя грация. У Тэффи вышла гармоничная, чуточку потусторонняя музыка памяти сердца: интересно, когда мы проснёмся в конце света в гробу — если верить Достоевскому, — то что мы первым делом сделаем?
Кто-то рехнётся, разумеется. Кто-то сладостно потянется, всем своим бессмертным сиянием, не поняв даже, что он мёртв. А кто-то.. мило улыбнётся, словно во сне ему приснилось что-то чудесное. Чей то смуглый носик..

С грацией кошки — лунатика на карнизе повседневности, Тэффи крадётся по высотам жизни, смотря на счастье, трагедии людей и свои трагедии, так, словно она изобрела машину времени и вернулась в прошлое, на 500 лет назад, или в будущее — на 1000, и равно зачарованно и печально касается не какой-то чудесной для этого времени — чепухи, а.. потёртого корешка книги на полочке, словно клавиши рояля.
Мэрилин Монро, подпиливала вкось, каблучок на левой ножке, чтобы её походка была неподражаемой и женственной.
Тэффи… у неё словно «подпилено» крыло.
Я это понял, когда в одном эпизоде мемуаров (на корабле все люди напуганы, что он снова причалит к берегу, где их ждёт смерть: важнейшая тональность воспоминаний: жизнь — как лодка Харона, которую отнесло в открытое море. И спутались берега: где жизнь, а где смерть?
Равно ужасает и то и другое, и там и там — родные голоса и лица), Тэффи была напугана не близостью смерти, как другие, а хтонической подробностью жизни: злобой людской, страшными харями, звуком приклада об пол, светом фонаря в лицо..

Так кошка ночью, крадясь мимо чудовищ, порой испытывает больший ужас и омерзение, перекрывающее даже возможность гибели (у неё 9 жизней!), если её лапка оступится в грязную лужицу.
А ещё я подумал.. что такое отношение к жизни, как у Тэффи, складывается у тех грустных лунатиков жизни.. кто словно бы не единожды умирал.
Жизнь ведь прекрасна и ужасна тем, что в ней можно и не умирая телом, умереть несколько раз, и несколько раз, воскреснуть, особенно в любви, и блажен тот.. у кого совпадает количество смертей и воскрешений.
У Тэффи — не совпадает.
Она словно бы смотрит на жизнь, чуточку со стороны (Как там у Тютчева? — так души смотрят с высоты, на брошенное ими тело..).
Она живёт — шёпотом (жить в полный рост, порой больно, правда?), но в полный рост души, она — вспоминает.
И в этом главная прелесть её мемуаров.

Тэффи тяжело умирала (ах, она могла бы с улыбкой описать это. С грустной.. а люди бы подумали, как обычно: улыбается.. значит, не так ей и больно), но даже в такой момент она нашла место для улыбки.
На её столике потом нашли листик со строчкой: нет выше той любви, как если кто-то морфий свой отдаст брату своему. Вот!! Н. Т.
Это она о Тамаре, подруге своей, тоже страдавшей, но принесшей милой Тэффи — быть может, последнее.
И в любви ведь так бывает, правда?

Тэффи очень точно, как влюблённый суфлёр в театре, из своей грустной «пещерки», подсказывает читателю нужную тональность прочтения (услышит только влюблённый!) Воспоминаний: когда спишь, такой кошмар порой снится — жуть, а проснёшься в ночи, и глупо улыбаешься..
Тэффи, словно Будда, чуточку «проснулась» от морока жизни.
Когда Мопассан умирал, он в мрачном бреду шептал: жизнь.. её нет. Всё распадается на звёзды, шутовство.
Тэффи гениально уловила этот радиоактивный распад атомов жизни, в момент мировых потрясений. Более того, что это является основой жизни: чеширская улыбка истины.

Я не знаю, как это удаётся Тэффи: в одной строчке у неё, как у Достоевского или Андрея Платонова, может уместиться ад и рай, т.е. в её случае — улыбка и настоящий андрее-платоновский ужас, когда краешком сердца, взгляда, как в Аиде, смотришь на что-то в стороне.. и не хочешь верить глазам: ты так забавно и мило идёшь с друзьями по вечернему переулочку, с заикающимся дождиком, словно и он тоже что-то увидел.. увидел — первый: собака что-то ест. Тащит что-то: руку? Но это же безумие! Этого не может быть в 20 веке, в век Гамсуна, Моруа, Рильке..

Поймал себя на мысли (почему так редко ловят себя на сердце?), что Тэффи порой описывает людей, как ангел-живописец, описывал бы осень, перелётных птиц, траву на вечернем ветру.
Вот Тэффи мило говорит о какой-то милой женщине, или милом мальчишке-непоседе..
И через пару строчек мы узнаём, что они.. умерли, расстреляны.
Словно это происходит не на земле, а на далёкой и мрачной планете, где жизнь человека равна мотыльку, дрожанию травки, качнувшейся тени от веточки у окна.
Какое-то квантовое измерение жизни..

И словно сон, тень сна, тени в Аиде, перед читателем проходят дивные образы улыбок, трагедий: паренёк, умирающий вдали от любимой, с именем её на устах, в бреду, сжимая подаренного ею на удачу — плюшевого медвежонка (умереть с именем любимой на устах.. это же чуточку — рай любви? Этим можно искупить многое).
А вот пролетает ангел безумия, простёрший над Тэффи свои широкие, карие крылья, спасая её: он явился к ней в образе невзрачного человека с психозом в острой форме, уведя её на корабль, из ада.

А вот на корабле, худенькая девушка в синем платочке на плечах, облокотившись на поручни, грустно поёт: гори, гори, моя звезда, звезда любви, рассветная..
И иностранный корабль, словно бы замер в синеве: заслушался, прижав к своей груди — паруса, словно письма (что за наваждение? Тэффи вроде описывала пароход с трубой..), и на этом корабле, чумазый матросик, трепетно слушал на мачте (?? не было мачты, там же труба..) песнь русской Лорелеи, а потом вдруг крикнул: Машенька!
Это был барин этой девушки. Она — горничная, была в платке его жены.
Где его жена? Мы не знаем. Что стало с имуществом? Неизвестно.
Быть может один этот синий платочек и остался. И эта грустная девушка..
Этот эпизод — маленький шедевр по инфернальной живописности, он словно бы намекает нам на Дантову логику ада: в аду — всё зеркально: барин стал чумазым матросиком, как чёртик, а девушка, горничная, быть может, кого он тайно любил.. кем она стала? Лишь синий платочек жены вздрагивает на её худеньких плечах.

Нет, не то произведение назвали «Божественной комедией» (я про Воспоминания Тэффи).
Революция — как комедия Дель Арте в аду.
А чего только стоит образ комиссарши!
Достоевский бы грустно улыбнулся тому, во что «эволюционировали» инфернальницы на Руси в 20 веке.
Знаете, такой странный тип людей: либералочка, курсисточка неприметная, бойкая, но в то же время — кроткая, кричит о правах людей и европейских ценностях.. вдруг, случается революция, и расправляются её тёмные крылья.
Тэффи любопытно описывает, как эта бывшая курсисточка в тёмном кожаном плаще, сама любила убивать людей, да не просто, а играючи, с наслаждением, сидя на скамейке возле дома, поигрывая наганом в руке, как веерком.
И тут же, возле скамейки, не стыдясь мужчин, ходит в туалет.
Неужели эта серенькая мышка, Так мстит жизни, мужчинам, сексуальности, уродуя их?
Она же.. сама находится в аду. Сама страдает и не понимает этого. Её душа и сексуальность — озябли, как на планете Плутон.

Тэффи точно очертила таких людей: в мирное время, были девушки в деревнях, которые сами просились «помочь», когда рубили голову курочкам.
Недалеко от меня, есть чудесное кафе. Там официант — ну чистый маньяк, по внешности. Ясное дело, скрывается, таит от людей свои мрачные желания. Но наступит момент..
Но вскоре мне стало стыдно за эти мысли: очень милый человек. Хотя когда он подходит, мне хочется отдать ему все свои деньги и прижаться к стене.
Но ведь если бы мы встретили в тёмном переулке — Сократа в плаще, мы бы тоже перепугались до смерти, если бы.. он попросил у нас сигаретку, не так ли?

Интересно, неужели во всех революциях, из своих вековых пещер, на поверхность вылезает вот такая кошмарная хтонь, как эта курсисточка-комиссарша, прорываясь во власть?
Словно бы смутно ощущая, что они и власть — это нечто сродное.
Я про идею власти вообще: в ней изначально дремлет ад.
А если бы.. эту жуткую комиссаршу, когда она была мышкой-курсисточкой, полюбили? Пролили в её озябшее сердечко, капельку тепла?
Нет злых людей и нет никакой хтони. Есть чудовищный недостаток любви в этом озябшем, как планета Плутон — мире.

А вот другой эпизод: Тэффи описывает Олюшку, милую девушку с ранимой душой, которая по доброте душевной, уступила своё спальное место в поезде, грубоватому матросику (быть может не спал несколько дней).
Поезд врезался во что-то и матросика.. разорвало.
На девушке — ни царапины, но душа — в клочья, от мук совести.
Это же типичное мытарство в аду, где даже добрый поступок ведёт к гибели и боли.
Но тут любопытно и ещё кое-что.
Из писем удивительной, и ныне почти забытой поэтессы Серебряного века  — Аделаида Герцык (Цветаева её просто обожала, как ангелическую душу, прежде всего), я не так давно узнал, что в это же самое время, в Крыму, София Парнок точно так же уступила своё место грубоватому мужчине в поезде.
Поезд потерпел крушение. Мужчину разорвало, София осталась жива, но мучилась душой ужасно, что виновна в его смерти.
Эта тема "рокировки", крушения и Орфеева огляда в пути, я бы не назвал символом, хотя он сквозной в Воспоминаниях, тут более тонкое что-то, некий спиритуализм ностальгии, внахлёст, мучительная рефлексия души: а может мне остаться? Разделить крестный путь с народом? Страной?

Вообще, Воспоминания Тэффи, похожи на те дивные, легендарные вечера у графинь в 18 и 19 веке, где Бальзак, Вольтер, Тургенев, черпали своё вдохновение.
Вот кому нужно поставить памятник: эти неприметные и гениальные графини — подлинные музы прошлых веков, это к ним ходили, как на исповедь, поверяя им своё счастье и горе, грехи..
И потом, с милой улыбочкой, они рассказывали об этом — писателям, обмахиваясь сизым веерком, словно огромная, бенгальская бабочка залетела в окно и порхает как муза, возле сердца поэта.

Ах, читая Тэффи, словно оказываешься на таком вечере, словно.. ты у себя дома.
Хочется закрыть глаза, и слушать, слушать, нежно улыбаясь и вытянув ноги к камину, сжимая в руке бокальчик вина.
Да, твоя кошка-непоседа, не видит этот камин, и начинает играть с твоей ногой, отвлекая от уюта, но это уже не важно, в этом тоже есть что-то от Тэффи.

В конце рецензии, не могу не привести пример юмора Тэффи.
Собственно, это не совсем юмор, это сама жизнь и её Джокондовская улыбка.
Гений Тэффи в том, что она подметила это.
Так порой наш милый кот, радостно запрыгивает к нам в постель.. в 3 часа ночи, бьёт нас лапкой по носу и словно бы говорит: поиграй со мной! Самое время! Посмотри какая чудесная луна за окном!
А ты смотришь на него из под одеяла, словно перепуганный Вий или вампир в жестоком похмелье, и не понимаешь в чём дело.
Так Тэффи приняла игру жизни, её грустную улыбку.

Было забавно читать, как в лихолетье революции, дом её знакомого — разграбили (нет, тут ещё не забавно, не хмурься на меня, читатель), и картина с изображением Тэффи, оказалась у одной старушки.
Она подумала.. что это редкая икона русской святой, с грустной улыбкой (святые редко улыбаются, как мы на фото на паспорт), и, повесив её рядом с иконой Николая чудотворца, молилась им и зажигала свечи возле них.
Согласитесь, есть писатели, которые сами пишут свои творения, а есть отмеченные богом, в чернильницу которых макает своё перо — сама жизнь.

Но вслух я улыбнулся, когда Тэффи описывала одного забавного и напуганного еврея (эдакий полненький Санчо Панса с худенькими ножками, как у Дон Кихота).
На корабль нужно было срочно перенеси уголь, чтобы он отплыл в безопасность.
Рабочих не было.
Пришлось интеллигенции, боярам, перевоплотиться в «чернорабочих», что напомнило мне забавный ад из фильма Пираты Карибского моря, там где Джек Воробей, один, во множественном числе, батрачил на корабле: сам командовал и сам же получал тумаков от себя..

Так вот, этот милый и забавный еврей так вошёл в роль, что, таща на спине мешок с углём, по мужицки пел: э-эх, юхнем!!
Эта «ю», вместо «у».. боже.
Понимаете в чём ещё забавность ситуации?
У меня уже давно период любовной тоски. Я уже не помню, когда я улыбался, а тут, читая Тэффи, и особенно это — «юхнем», я улыбался как ребёнок, и.. стыдился улыбки, касаясь её пальцами, и снова улыбался (вместе с пальцами : они были заодно со мной).
Я ощущал себя тем ребёнком-непоседой,который спрятался ночью под одеялом, с головой, и лопает что-то хрустящее, и тайно что-то читает, и свет фонарика, ласково пробивается, то там, тот тут, сквозь синие сумерки одеяла, словно пьяный и счастливый лесник, заблудился в лесу, а мама видит всё это, тихо приоткрыв дверь, и улыбается странному «леснику» с детским одеялом на плечах.

Закрыв Воспоминания Тэффи, я не выдержал, и мои губы сами собой произнесли: я люблю тебя, Тэффи..
Если однажды, мой смуглый ангел спросит меня: Саша.. после того как мы расстались, ты какой-нибудь женщине признавался в любви?
Был с кем-то близок?
И что мне ответить на это? Правду? Но она не нужна в нашем мире.

- Да, был близок.. да, говорил — люблю.
Только…

И любимая, грустно улыбнувшись глазами, прошепчет:

- Не надо, только. Я всё поняла. Спасибо за честность, непо.. Я рада за тебя, родной.
Рада, что ты счастлив. Ей с тобой повезло.
Кто она? Я её знаю? Сколько ей лет? Она.. моложе меня?

- Да нет.. постарше тебя. Ей… 152 года. Но она в чудесной форме! Такое вытворяет!
Это Тэффи. Она такая же милая и странная, как и ты. Чуточку не от мира сего. И того..

Первые дни становления Советской власти- сумбурные дни. В начале 1918 года была закрыта газета "Русское слово" и Надежда Лохвицкая (Тэффи) оказалась не у дел, перешла в категорию "бывших". Бывший профессор, бывший следователь, бывший адвокат, бывший журналист, бывший артист, многие остались без работы, наступали тяжелые времена. Тем, кто когда-то был всем, а стал ничем, надо было учиться выживать. Надежда Александрова при помощи антрепренера, вместе с Аверченко и несколькими актрисами, выдвигаются в сторону Киева с гастрольным туром. Если не все, то добрая доля "бывших" обитала тогда там, в городе было неспокойно, но сытнее и еще можно было найти работу.

Уезжая из Москвы Тэффи была уверена, что путешествие ненадолго и носит временный характер. Она не планировала покидать страну, но течением, в которое попала, которое выбрала сама, гнало все дальше на юг, из Киева в Одессу, а затем через Новороссийск в Константинополь. Книга воспоминаний, об этом самом периоде, написана уже позже в Париже. Не зря ее второе название "Ностальгия", прошло время, а боль по той стране, которую знала и любила, не проходит.

Среди всего того хаоса и неразберихи, что царили тогда в стране, когда повсюду проходили обыски и расстрелы, когда из-за пустяка можно было схлопотать пулю в лоб, у Тэффи остается способность шутить. Если не относиться к себе и окружающим с юмором, можно было свихнуться. Вот только через смех, весьма остро чувствуются слезы и страх за себя, а еще обида, злоба, ненависть к тем другим, которые стали всем. То, что автор не стонет и не плачет, а лишившись привычного комфорта, работы и каких- либо перспектив, воспринимает трудности с юмором, это располагает. Высокомерие, которое постоянно прорывается, ненависть к другому классу, не приятны. Прошло время, но Тэффи так и не удалось среди "жутких, разъяренных харь" рассмотреть хоть сколько "светлых личностей, сбросивших цепи".

Тэффи – Надежда Александровна Лохвицкая (1872 – 1952рр.). Смелая, острая на язык, ироничная, умная, очаровательная, доброжелательная, исключительная и конечно же несравненная. В дореволюционной России имя "королевы юмора" Тэффи пользовалось огромной славой. Ее остроты, курьезные фразы и словечки ее персонажей подхватывались и разносились по России, становясь крылатыми с быстротой молнии. Выпускались даже духи и конфеты "Тэффи". Так в канун празднования трехсотлетия Дома Романовых, проходившего в 1913 году, на вопрос, кого из современных писателей пригласить для участия в юбилейном сборнике, Николай ответил; «Тэффи, только Тэффи».

В этой книге не найдешь описаний жизни Тэффи начиная с раннего детства. Слишком личное, Тэффи оставляла в глубине своей души, только для себя. Эти воспоминания посвящены (впервые книга вышла в Париже в 1932 году) лишь одному хотя и значительному страшному по своей сути эпизоду из жизни автора - истории ее прощания с родиной, растянувшегося почти на полтора года. Осенью 1918 года Тэффи с Аркадием Аверченко и нескольким актерами отправилась на юг страны на гастроли. Киев, Одесса …и уже в конце 1918 года Тэффи оказалась в Константинополе. Эмиграция какой бы тяжелой она ни была не смогла изменить главное свойство характера Тэффи - не выставляй напоказ собственных горестей и проблем, у каждого и своих хватает. А сами вспоминания помогают нам понять тех, кто оказался в стане белых, покинул родные берега с надеждой вернуться, но так никогда и не ступил вновь на родную землю.

Тэффи не выдумывает смешные положения, она помечает смешное в жизни, во взаимоотношениях людей. Она никогда не ставила своей целью рассмешить читателя. Рассказы ее многослойны и в зависимости от того, какой стороной повернутся к внутреннему миру читателя- вызывают соответствующую реакцию, потому что за словами персонажей кроется большой мир человеческих переживаний.
Тэффи пытается проникнуть в глубины человеческой души, разобраться в каждом человеке, понять его. И достигает замечательных результатов, причем все это –с улыбкой, поразительным и естественным тактом. О А.Куприне, А.Толстом, А.Аверченко, Д.Мережковском, З.Гиппиус, И.Северянине, А.Ахматовой, Н.Гумилеве, И.Репине, Ф.Шаляпине, а также о встречах с Г.Распутиным и Лениным –деликатно, и без оценок. Тэффи не судит, никого не поучает… современники узнают в ее книгах самих себя и сами над собой смеются.

Тэффи не склонна людям льстить, не хочет их обманывать и не боится правды. Но с настойчивой вкрадчивостью, будто между строк внушает она, что как ни плохо, как ни неприглядно сложилось человеческое существование - ЖИЗНЬ ВСЕ-ТАКИ ПРЕКРАСНА, ЕСЛИ ЕСТЬ В НЕЙ СВЕТ, НЕБО, ДЕТИ, ПРИРОДА, И НАКОНЕЦ, ЛЮБОВЬ.

Надежда Александровна Тэффи прославилась благодаря своим юмористическим рассказам и фельетонам. Тем ценнее взглянуть на мир людей через призму ее трагикомичных воспоминаний о последних годах пребывания в России (1918-1919 гг).
Я, конечно, не Тэффи, но попробую поведать вам суть "Ностальгии" в стиле самой книги. Не бойтесь спойлеров, я буду бережным, как ясновидящий Арман Дюкло, персонаж сей истории. Что-то предскажу, но смутно, впопыхах и все не о том, о чем надо бы в первую очередь.
Итак...

Не думала и не гадала Тэффи о поездке на юга. Сидела себе в Москве, голодала по пище духовной, но и от хлеба, да чтоб не из глины и опилок, тоже бы не отказалась. И последнее было предпочтительнее.
Тут, как чертик из табакерки, появляется антрепренер Гуськин и обещает гастроли в Киеве и Одессе. Говорит, что надо похлопотать о выезде, а дальше все будет, как хлеб с маслом.
Звучало дико, но масло звало отправиться в путешествие. Аверченко тоже собрался в Одессу, его другой антрепренер везет. Сошелся пасьянс...

Череда московских лиц и встреч заставила бы кого иного взвизгнуть и тихо спрятаться за шторой, но не такая особа наша Тэффи. Тонко подмечая все стороны человеческого естества, где-то иронизируя, где-то едко жаля в само сердце общества, а где-то просто оплакивая его, отважная писательница завершает один этап своей жизни, чтобы начать другой. Она отдается в руки судьбы, течением понесшей ее вниз по карте.

Страшной черно-серой кляксой расползается пребывание в приграничном городке, где всем правит комиссарша Х, о которой Гуськин сказал, что это не человек, а сущий Зверъ с твердым знаком на конце. И тот конец угрожающе навис над Тэффи, Аверченко, актрисами и Гуськиным, если бы не счастливое стечение обстоятельств. Герои спаслись. А как именно, кто им помог, кто выручил и кого они встретили - милости просим в "Ностальгию".

А дальше, претерпев изрядную долю лихих, а порой и комичных приключений, Тэффи с компанией попадает в Киев времен Гетьманата Скоропадского и немецкого протектората.
Но жернова истории неумолимы, и взрывы пушек гонят Тэффи дальше на юг.

И вот уже перед нами раскрываются изящные, как ручки барышень на Дерибасовской, страницы истории Одессы. И губернатор Гришин-Алмазов, о котором Тэффи сообщает следующее (начинающие блогеры, берите на заметку для уникальности слога):

Но и Одесса не смогла остановить бурного течения судьбы, и вот уже Надежда Александровна с чемоданами поспешно взбирается по трапу парохода "Шилка". Красные наступают и вот-вот прорвутся, кругом паника, а пароход поломан. "Жизнь бьет ключом по голове", - сказал бы Гуськин, но его там не было. Зато кого там только было! Чего только стоил колоритный персонаж "Извините, Беркин".

О морском пути на "Шилке" хотелось бы столько всего рассказать, но не буду лишать вас удовольствия. Намекну лишь, что Тэффи там предстояло мокрое дело.
И вот финальные главы - пребывание в тифозном Новороссийске, поездка в Екатеринодар.
Финита ля и комедия, и трагедия.
Глава о поезде с солдатами, идущим в Екатеринодар - одна из самых пронзительных и по-своему страшных страниц в воспоминаниях. И в ней вся суть Гражданской войны.
Да, финита ля. Имперская Россия уплыла на многочисленных пароходах в Константинополь и дальше по всему свету, растворилась в прошлом. На одном из таких пароходов стояла и Надежда Александровна Тэффи. Она ушла.
Но остались ее рассказы, ее юморески и веселые наблюдения. Благодаря которым мы узнаем о комичном увлечении вегетарианством юной актрисы Оленушки и смешных высказывания верткого антрепренера Гуськина: "Что?!"

Читатель и слушатель "Нотальгии", не бойся ступать по сходням воспоминаний Тэффи. Не бойся запрыгивать на подножки холодных и выстуженных поездов тех слов. Тебе понравится, обязательно. Сквозь смех и слезы ты узнаешь то, что навсегда поселится в душе. В путь!

На фото ниже афиша выступления Надежды Александровны в Кисловодске. Прочитав/ прослушав книгу, вы узнаете важную деталь обо всех публичных выступлениях героини.

И раз мы заговорили о выступлениях...
"Ностальгия" была прослушана в исполнении очаровательной Юлии Яблонской.
Ее голос - самое то для этой книги. Будь Тэффи жива, она наверняка бы сделала Юлии комплимент. Я же не буду ждать отхода в мир иной и выскажу свой комплимент здесь и сейчас, как из ведра, как сказал бы Гуськин.
Это чудесно! Юлия умело передает эмоции героев, а речь того же Гуськина и его коронное риторическое вскрикивание "что?!" покорит ваши сердечки.
Но более того, Юлия еще и поет фрагменты песен, приведенные в книге. Это ж не просто скучное чтение предложений, а пение! Такого я еще не встречал при прослушивании аудиокниг. Обычно чтецы просто пробегают сухо по строчкам, пусть там даже целая опера в тексте. Здесь же не тот случай.
Герои Тэффи обретают свой особый объем, они смеются, кричат, шепчут, лебезят, грозят - и все это с помощью интонаций великолепной Юлии Яблонской.
Обязательно познакомьтесь с "Ностальгией" Тэффи именно в исполнении Юлии. Как сказал бы губернатор Одессы Гришин Алмазов, подчеркиваю: "обязательно" и "в исполнении Юлии". Двойное подчеркивание. Ага, а как вы хотели?
Теперь меня будет мучить ностальгия по этому волшебному голосу.

Сколько ни перечитываю Тэффи, никогда не надоедает. Но каждый раз дает урок мужества, твердости духа и доброты.
Сколько пришлось пережить этой хрупкой женщине... В один момент все рухнуло, все поломалось; нет условий для жизни, работы, друзья уезжают.
Тэффи описывает свое бегство из России удивительным ясным, образным языком - там и страх, и горечь, и растерянность, и умение видеть смешное! Да, за счет здравого смысла и чувства юмора это книга и приобретает такой объем и смысл! При всех ужасах послереволюционной реальности уметь посмеяться над самим собой - это великое умение. Не мстить за унижения, не беситься от злобы, а спокойно вспомнить все, что было, с малейшими подробностями записать и оставить в истории - это может только сильная личность.
И книги Тэффи - это книги, которые я хочу иметь у себя дома, всегда под рукой.