Превращение. Рассказы

Все люди на свете совершенно здоровы и только не любят работать.

Был ли он животным, если музыка так волновала его?

Сидит себе за столом и молча читает газету или изучает расписание поездов. Единственное развлечение, которое он позволяет себе, — это выпиливание.

Ему нездоровится, — сказала мать управляющему, покуда отец продолжал говорить у двери. — Поверьте мне, господин управляющий, ему нездоровится. Разве иначе Грегор опоздал бы на поезд! Ведь мальчик только и думает что о фирме.

И почему Грегору суждено было служить в фирме, где малейший промах вызывал сразу самые тяжкие подозрения? Разве ее служащие были все как один прохвосты, разве среди них не было надежного и преданного человека, который, хоть он и не отдал делу нескольких утренних часов, совсем обезумел от угрызений совести и просто не в состоянии покинуть постель?

Самое лучшее в моём доме - тишина.

Вынося приговор, я придерживаюсь правила: «Виновность всегда несомненна!»

Поглядите-ка, оно издохло, вот оно лежит совсем-совсем дохлое!

...ибо беспрепятственное проскальзывание (в жилище - примечание.) наружу и внутрь – на что оно? Оно указывает на беспокойный дух, на нетвердую самооценку, на нечистые вожделения, на дурные черты характера, а они выглядят еще хуже перед лицом моего жилища, которое стоит нерушимо и может влить в нас мир, если только мы целиком откроемся его воздействию.

Относительно легко доверять кому-нибудь, если за ним следишь или хотя бы имеешь возможность следить; можно даже доверять издали; но из подземелья, следовательно, из другого мира, доверять в полной мере кому-либо, находящемуся вне его, мне кажется, невозможно.

Конечно, такое решение, вызванное только слишком долгим пребыванием на бессмысленной свободе, было бы отчаянной глупостью;

"Я ведь должен голодать, я не могу иначе", — сказал голодарь. "Надо же — сказал смотритель, — отчего же ты не можешь иначе?" — "Потому что я не смог найти себе еду по вкусу, — ответил прямо в ухо ему голодарь, вытянув голову и сложив губы как для поцелуя. — Если бы я нашел ее, то, поверь, ел бы себе и ел, как вы все".

Закон ведь должен быть доступен каждому и всегда.

Но такова моя судьба - со всем мириться.

Называя вещи своими именами – хотя в таких случаях предпочтительнее выражаться иносказательно, – называя вещи своими именами, я должен заявить, господа, что ваше обезьянье естество, если оно у вас есть, так же глубоко схоронено, как и мое. Да и ветер обезьяньего прошлого щекочет пятки всем смертным без исключения – от маленького шимпанзе до великого Ахиллеса.

Я никогда не достиг бы успеха, если бы упрямо цеплялся за прошлое, за воспоминания юности. Именно отсутствие упорства в этом вопросе было той главной заповедью, каковую мне следовало выполнять. И я, дитя свободы, подчинялся любому гнету. Посему воспоминания мои все больше и больше тускнели.

Почему надо остановиться как раз теперь, на сороковой день?