Он не умел быть живым
Одна старая индийская сказка рассказывает о человеке, из ночи в ночь принуждённом таскать на плечах труп — до тех пор, пока тот, привалившись к уху мёртвыми, но шевелящимися губами, не рассказал до конца историю своей давно оттлевшей жизни. Не пытайтесь сбросить меня наземь. Как и человеку из сказки, Вам придется взвалить груз моих трёх бессонниц на плечи и терпеливо слушать, пока труп не доскажет своей автобиографии.
История чем-то похожа на сказку. Мрачноватую, как положено, и — в духе 1920-х годов, то есть включающую переосмысление мира, войну, революцию и одиночество. В основном это сказка об одиночестве, но не простом, а том, которое известно лишь мертвецу. Одиночество и тоска человека-трупа, который не умеет быть живым, — это такое одиночество и такая тоска, которых не решить встречами, накоплением друзей, любовью, близостью, сердечным теплом — всё пустое и мёртвое, потому что такой человек пуст и мёртв. Об этом-то и пишет господин Труп. Настоящее имя его неизвестно, да и не имеет значения, поэтому я буду называть его так. А почему это именно сказка, объясню в конце.
Сюжет и мысли главного героя вертятся вокруг того, что люди бывают живыми и мёртвыми. Причём, он относит к мёртвым и тех, кого мы с первого взгляда отнесли бы к живым: они двигаются, дышат, разговаривают, мыслят, над чем-то работают — любой врач признал бы их живыми. Но господин Труп раскрывает правду: есть люди, которые не умеют быть живыми, и себя он давно уже отнёс к таким. Война просто отделила живых от мёртвых: полные жизни люди отправились на фронт, чтобы воевать за тех, в ком жизни оказалось недостаточно. Долгое пребывание живых среди живых (пусть даже многих из них убили) позволило им ощутить свою реальную, живую силу и вылилось в революцию. Потом,
когда революция начала одолевать, конечно, в неё полезли и трупы: все эти «и я», «полу-я», «еле я», «чуть-чуть я». И особенно открытая мною трупная разновидность: «мне». Они предлагали опыты, стажи, знания, пассивность, сочувствие и лояльность. Одного лишь им не из чего было предложить: жизни. А на жизнь-то и был главный спрос.
Революция открыла главному герою глаза на собственное трупное окоченение, и он сдался — никакие «а вдруг» его больше не тревожили.
На «Автобиографию трупа» можно смотреть с трёх позиций. Первое: как поэтическое отражение сложного времени, созданное впечатлительной натурой. Второе: как бред человека, не выдержавшего психической нагрузки. Третье: если поставить себя на место господина Трупа, то это, несомненно, сказка. Все признаки сказки, с его точки зрения, налицо. Есть и поэтичность вымысла, и фантастические элементы. Например, он считает, что в мертвеца его превратили два стекляшика двояковогнутых овалов, которые он навеки обречён носить перед лицом. Он настолько уверен в том, что стекляшики отрезали его от настоящей жизни, что ненавидит их и за весь текст называет очками лишь один раз — да и то, кажется, случайно, на секунду забывшись. Или, например, господин Труп сам себя проклял, нечаянным мысленным взглядом создав образ 0,6 человека, и было это существо «сутулое, скудное телом и низко склоненное над нищей обмерзлой землей». Не человек, не галлюцинация, так: примысл. Остальная жизнь в пересказе господина Трупа тоже кажется сном-примыслом. Да он и не претендует на достоверность, хотя сам верит в рассказанное. Верит, ненавидит и иронизирует. Эдакое ироничное отчаяние. И самое главное: герой создаёт так называемый реальный мир, с позиции которого обычный читатель привык смотреть на литературу. Завязка истории очень реалистична: господин Штамм приехал в Москву, долго искал жильё, потом случайный прохожий подсказал ему адрес, и господин Штамм удачно занял небольшую комнатушку с красивыми обоями в синих розах, а несколько дней спустя ему подсунули под дверь письмо с рукописью, которой оказалась предсмертная записка повесившегося в этой комнате человека. То есть это с нашей нормальной живой человеческой позиции господин Штамм — вполне реальный и даже обычный приезжий, а попавшая к нему рукопись — вполне реальная и обычная предсмертная записка. Но с первых же строк этой рукописи становится понятно, что самоубийца не просто обращается к новому жильцу своей бывшей комнаты, а точно, до малейших деталей (то есть даже то, что ему понравились розы на обоях) угадывает характер и личность нового постояльца. Как господин Штамм может полностью соответствовать представлениям господина Трупа, есть второй не придумывает первого? Главный герой создаёт — созидает — господина Штамма, а вместе с ним — и привычную нам реальность.
И, наконец, отдельно стоит сказать про поэтичность, потому что каждый абзац — это кладезь души. Каждый можно читать как стихотворение, мрачновато-прекрасное и грустное.
И всякий раз мне ясно было слышимо, как в пустоту, с тонким и острым звоном, капля за каплей, — душа. Капли были мерны и звонки, и был в них всё тот же знакомый стеклистый звук. Может быть, это была псевдогаллюцинация, не знаю: мне всё равно. Но тогда я назвал этот феномен особым словом: психоррея. Что значит: истечение души.Кржижановский жил в интересные времена и водил знакомство с интересными людьми. Многие из них писали стихи — или хотя бы называли себя поэтами; что поделаешь, времена обязывали. А наши времена таковы, что интересно писать стихи по мотивам красивых художественных произведений. Во всяком случае, с Кржижановским это получилось бы интересно. Он использовал уникальные образы, создавал фантастические, нет, даже фантасмагорические произведения, и мне немного жутко от того, насколько эти произведения — про любого из нас. Как будто мы все живём в мире, который выдумал Кржижановский.
32 понравилось
