René. Adolphe. La Confession d'un enfant du siècle

Эта небольшая повесть считается родоначальницей жанра психологической прозы, через Льва Толстого - к Прусту, Музилю, Джойсу и дальше… По дороге ещё интересно заглянуть к Борису Поплавскому с его «Аполлоном Безобразовым». Кстати, почитателям жанра и любителям всяких «Улиссов» крайне рекомендую малоизвестный роман русского прозаика и поэта, эмигранта Бориса Поплавского, крайне неровного, но абсолютно гениального в своём творчестве… Да, ноги этих книг растут именно из «Адольфа», которым восторгались Пушкин, Боратынский, Вяземский. Вяземский повозмущался что нет переводов этого шедевра на русский язык, взял да и перевёл, да как перевёл!

Перевод «Адольфа» - это изумительная инкрустация книги, а чего стоит предисловие князя Вяземского… Надо сказать, что князь долго запрягает: нравоучения, нравоучения, нравоучения… Сетования по поводу светского общества, его двойных стандартов, разлада в душе отдельно взятого современного человека – всё это настолько контрастно динамичному тексту повести, что диву даёшься. О красоте перевода, ну вот, для примера:

Эвон как завернул! В этой строке столько поэзии, такая атмосферность, что я, читающий, соприсутствую при угасании Элеоноры, я как и Адольф, тоже здесь и тоже бессилен.

Надо сказать что «психологическую прозу», именно как жанр, я как раз не люблю, но я крайний поклонник психологической литературы… Какое-то масло немасляное получилось…, попытаюсь объяснить. Я не люблю современную психологию (и психологов), начиная с Фрейда, я поклонник психологии в понимании древних греков, как раздела философии, как науки о душе, а не о рефлексах. И в литературе мне чужды психологизм Льва Толстого или Флобера, например, мне Достоевского подавай! Все эти писатели-«психологи» ковыряются в механике мозга, это может быть эффектно, но не эффективно и отвлекает. А вот Фёдор Михайлович, например, он в этической проблематике весь, только на этом сосредоточен…

Ну, надо и о книге пару слов сказать… Повесть меня очень сильно впечатлила, хотя, повторюсь – такое мне не нравится. В книге нет событий, фактически это исповедь молодого повесы, погубившего женщину. И всё. А ещё если учесть дату написания повести (1806, опубликована в 1816), то понятно, что без сентиментальностей там просто не могло обойтись. Да, всё это было: слёзы-сопли, терзания, состязание в благородстве, саможаление Адольфа и Элеоноры, да. И по большому счёту: как-то глуповато умирать от любви к двадцатипятилетнему мужчине, в буквальном смысле, тридцатипятилетней взрослой женщине, содержанке графа, имеющей от графа детей. Это всё от безделья: и Адольф и Элеонора прожили вместе три года, вообще ничего не делая, ни работы, ни службы, ни занятий каких, ничего! Тут от скуки на стену полезешь… Но. Слишком уж много у автора попаданий в правду, и не буду спорить с Вяземским, само изложение повествования безупречно по исполнению. Местами, конечно, все эти сентиментальные благоглупости подбешивали, но Бенжамен вывез, он молодец. Понравилась мне и авторская легенда о книге, приём избитый, но вполне уместный и оправданный и необязательный издатель тоже хорош.

Мощная книга, малюхонькая по размеру, но плотно нашпигованная смыслами, содержанием, эмоциями. Надеюсь, повесть не автобиографична…

Честно пыталась, но так и не смогла вспомнить при каких обстоятельствах и почему я обратила внимание на это произведение. Оно давно было в моих читательских планах, но, как это обычно бывает, вечно откладывалось на «потом». Так что, я не долго сомневалась читать его или нет, когда оно выпало в задании текущего тура Литературного турнира.
Оно небольшое и читается быстро. Главное – иметь стимул и не бросить на середине, когда герой начнет по настоящему раздражать. А это неизбежно, как мне кажется, несмотря на то, что Адольф, по своей сути, персонаж скорее положительный. Он не лишен благородства и чувства ответственности. Именно эти качества и явились причиной душевных терзаний героя, когда его влюбленность прошла, а поставить точку в ставших тягостных для него отношениях он не решался.
За что и когда Элленора полюбила Адольфа я не поняла. Возможно, молодой человек был сильно настойчив и даме льстило такое внимание, а может, по причине того, что она была ограничена в общении из-за своего двусмысленного положения любовницы и содержанки, герой стал для нее «лучом света». Как бы то ни было, мне не понятно было ее упорство в желании удержать возле себя Адольфа, поскольку героиню нельзя назвать недалекой или лишенной здравого смысла.
Итак, я быстро устала от чтения нескончаемых многословных и подробных переживаний Адольфа, пусть и красочно изложенных. Интерес поддерживался только желанием увидеть в герое черты Онегина и Печорина, ведь, как известно, и Пушкин, и Лермонтов создали образы этих своих героев впечатлившись «Адольфом» Бенжамена Констана. Но не уверена, что мне это удалось бы без посторонней помощи:)

У меня сложные отношения с французской литературой, да и за классику я бралась в последний раз довольно давно, тем удивительнее, что этот роман настолько мне понравился. Если уж совсем честно, я бы и не взялась за него, если б не нелюбовь смотреть экранизации, не зная первоисточника - а фильм посмотреть очень хотелось... Но как оказалось, время, потраченное на книгу, потрачено было совсем не зря.

Посленаполеоновская Франция, время, когда "все то, что было, уже прошло, все то, что будет, еще не наступило", крушение идеалов произошло, но ничего не пришло им на смену. Очередное "потерянное поколение", история не нова и удивительно, просто пугающе современна.
Октаву чуть за двадцать. Ему кажется, что он познал все возможные наслаждения, ему кажется что он пресыщен, что он циничен, он смотрит - вернее он хотел бы смотреть - на мир свысока... Но за маской прожженного гуляки не спрятать почти детскую жажду быть любимым и любить, не заставить вином и кутежами успокоиться пытливый ум. И эти противоречия разрывают его, сводят с ума. Можно ли, будучи преданным однажды, снова научиться доверять? Или ревность и подозрения все равно будут сильнее самых сильных чувств? а может, эти чувства вообще невозможны в душе, испорченной аморальностью парижского общества и мнимой свободой нравов? или причина его черствости все же не усталость от продажной любви, а обидно и банально разбитое сердце? и в конце концов, как поступит действительно любящий человек - будет удерживать объект своей страсти любой ценой, или отпустит, давая возможность и себе, и ей все же найти если не счастье, то хотя бы покой?....
Это не только история разрушительной страсти и мучительных отношений, это именно исповедь отпрыска той эпохи, которая не то чтобы ввела в моду, но - повально заразила юные умы меланхолией, унынием... Они наигранно не верят ни в бога, ни в любовь, ни в одно из лучших человеческих свойств или побуждений, они не видят смысла в жизни иного, чем наслаждения, но и от них не умеют испытывать радости.

Но финал внушает как ни странно надежду... что Октав сделал крошечный, самый первый шаг на пути к исцелению от этой "болезни века".
Язык, конечно, поначалу кажется слишком напыщенным, а Октав чересчур эмоциональным ,но это быстро проходит, остается только ощущение, что автор-рассказчик предельно искренен и открыт читателю.
Безусловно, не самая легкая для восприятия литература, но книга неожиданно оказалась мне очень близка, и надо сказать, меня безмерно удивило, что на ЛЛ на нее исключительно отрицательные отзывы))

На мой взгляд, это произведение приторно-высокопарно-слезливо-сопливо. Уж, простите. Возможно, для французского пера того времени – это актуально, но сегодня человек более прагматичен и трезв. Я прочитала только ради ознакомления, так сказать, для «галочки». Прикоснулась к возвышенному и прекрасному. Спасибо автору. Французская литература всегда была чрезмерно изысканной и утончённой.
Но, нужно отдать должное, что пейзажные описания словом живописны, как акварельные рисунки. Писатель обладает неподдельным талантом. Красиво, но на один раз, так как устаёшь от плотного потока чувствительности, меланхолии и страдальческих настроений. Это как сходить в Третьяковскую галерею или Эрмитаж.
С первых страниц я даже ошибочно решила, что Рене предпочитает в любви мужчин, но впоследствии выяснилась другая подробность.

Первое, что узнает любознательный читатель, открыв любой комментарий или статью, посвященную данному произведению (или не узнает, но найдёт подтверждение своим впечатлениям), что Ренэ – это французский Вертер. Как и в романе Гёте, у Шатобриана речь идёт о чувствительном и страстном молодом человеке, испытывающим аристократическое презрение к пошлости мира и пребывающим в противоречии с современным ему обществом.

Название повести «подсказывает», что история Ренэ автобиографична, действительно, основана она в значительной степени на воспоминаниях Шатобриана о своем детстве в Бретани и путешествии в Северную Америку в 1791 году, но одновременно Ренэ – это портрет «героя своего времени», у которого «болезнь века» - меланхолия - выражается в тоске по уничтоженному революцией прошлому и мечте о возвращении «вчерашней» великой эпохи.

Осуждая революцию и её последствия, Шатобриан одновременно критикует и просвещение как её философию. Поэтому помимо образа «нового героя» и призрака инцеста, что так смутил первых читателей книги (будто и не существовало много раньше Фамари и Амнона или легенды о добром грешнике Григориусе), основным мотивом романа является тема христианства. Как известно, повесть «Ренэ» вместе с романом «Атала» по задумке автора должны были служить иллюстрацией трактата «Гений христианства», в котором Шатобриан предпринимает попытку эстетизации веры - понимания религии как первопричины поэзии, источника откровений и озарений.

Одним из умозаключений, изложенных в трактате, была идея о том, что люди могут и должны укрощать свои страсти посредством религии. Художественным изображением этого положения и стал эпизод повести, когда Амели одерживает при помощи религии победу над своей преступной страстью к родному брату.

Надо полагать, сейчас, спустя 200 лет, нам сложно в достаточной мере понять и оценить «Ренэ», поэтому предоставим слово уважаемому современнику: как говорил Пушкин (к слову, «крылатая фраза» «Привычка свыше нам дана / Замена счастию она» - изменённая цитата из «Ренэ») способность по заслугам оценить Шатобриана - эталон художественного вкуса...

Ни разу до Литературного турнира не слышала о Бенжамене Констане и в целом слабо представляла себе, что же мне предстоит прочитать, поэтому после первых глав впала в ужас от бесконечного описания любовных блеяний, которые в обычной жизни можно легко окрестить универсальным словом «пи***страдания» (благодаря Адольфу можно продуктивно поразмышлять по поводу гендерной нейтральности этого термина и, следовательно, его применимости к главным героям как женского, так и мужского пола).

В общем, поведение Адольфа сперва не вызывало ничего, кроме желания закатывать глаза, но! События начали развиваться неожиданно и становиться интереснее. Сначала меня удивило, что Элленора все-таки влюбилась в Адольфа. Тут следует отметить, что автор оставляет за рамками повествования так много, что объяснить происходящее у читателя примерно 0 шансов, остается только наблюдать за тем, как герои погрязают в болоте недоотношений. Следующее удивление вызвано раскрытием действительного отношения Адольфа к несчастной барышне. Настолько это глупо, не по-взрослому, но в то же время так реалистично! Ну кто не слышал истории, где человек поступает против собственных же принципов, если эти принципы ему транслирует кто-то со стороны (если что, абсолютно не поддерживаю, но не могу не признать распространенность явления). И вот конкретно в этом романе отлично эта тема раскрыта, ну и по ходу дела прочие слабости человека, не могущего принять ответственность за собственные поступки. Тема ответственности в любовных отношениях тоже красной нитью проходит в этой истории.

Итого: чтение вышло слегка в стиле американских горок, за одно это нельзя не поставить положительную оценку. Но поскольку, особого впечатления прочитанное не произвело, остановлюсь на 7/10.

Лишь тридцать страниц, но изрядно вспотел
Осиливши Шатобриана...
Так вот, где шагрени урвал Валантен
И тему Бальзак для романа!

Так вот, где почерпнута фраза была,
Что каждый конечно же слышал:
Мол, счастия место собой заняла
Привычка, что дадена свыше!

(Но это уже не Бальзак, а другой,
Который роднее, и ближе...
Хотя говорят, будто стал он Дюмой
И обосновался в Париже)

По кайфу надуманным горем страдать,
Пока не реальна причина —
Так вот, где зарыт и хандры волкодав,
И такса английского сплина!

А ведь сформулировал миссионер:
Презренье — ещё не величье;
Смотреть надо дальше — и всё один хер
Пардон мон франсэ — безразлично...

Но стоил, однако, месье ле виконт
Прочтенья и стойки на цирлах!
А вдаль поглядишь, так, опять же, на кой
Он ввёл романтизма бациллу?

А ведь тут показан путь становления романтика циником. Причем, все было бы не так ужасно, если бы это был просто циник. Так нет же! Тут циник мучающийся, который в душе все еще романтик!
Это действительно похоже на болезнь. Душа древенеет независимо от тебя, стоило только сделать один шаг на пути к "болезни века". И Октав хочет любить, быть любимым, хочет чтобы его женщина не страдала... Только вот он уже заражен. Заражен и ничего не может с этим сделать.
Наблюдать за тем, как человек буквально разделился на две половины и не может никак придти к какому-то выходу, наблюдать за тем, как он мучает не только себя, но и свое окружение это даже не столько интересно сколько жутко. Жутко понимать, что это болезнь не только не прекратила своё существование, но и развивается еще сильнее, достигая поистине извращенный форм...
А ведь все начиналось неплохо. Конечно, Октав на протяжении всей книги дико раздражал своими постоянными слезами, но даже это автору можно простить.
Посыл книги прост до невозможности, но и одновременно необычен. По-своему конечно, но необычен (для того века так и вообще...). Не сможет даже самая искренняя любовь спасти душу человека, заставить его изменится. Ибо "болезнь века" слишком страшна и губительна, а чистая любовь обычно стопорится перед этим, не знает что ей делать.
Октав, в самом конце говорит очень верную на мой взгляд фразу:

Может быть не стоит воспринимать её буквально и ударятся в крайности, но сам смысл вполне ясен и понятен. И то, что Октав в конце делает именно это выбор, в его случае я считаю подвигом.
Вообще, если брать "Исповедь сына века" и "Герой нашего времени", то "Герой... " однозначно глубже. Печорин имеет не только более ясные мысли, но и харизму,которая у Октава отсутствует. С другой стороны, как первопроходец "Исповедь..." тоже не лишена шарма и Октав это такой совсем еще молодой Печорин...

У людей нашего века очень принято называть имена парами - Тургенев и Виардо, Есенин и Дункан, Путин и Медведев, Бонни и Клайд, Ромео и Джульетта... Ну, вы меня поняли. А у людей ХIХ века, особливо в интеллигентских кругах, была ещё манера писать про свои адюльтеры целые романы. Так получилась целая трилогия, написанная тремя разными авторами, но явно могущая так называться. Это "Исповедь сына века" (1937, Альфред де Мюссе), "Она и он" (1859, Жорж Санд) и "Он и она" (1859, Поль де Мюссе). И вот так получается своего рода "Дом, который построил Джек":

Вот Фредерик Шопен, великий композитор. А вот Жорж Санд, больше известная как женщина Фредерика Шопена, великого композитора. А вот Альфред де Мюссе, бывший любовником Жорж Санд до того, как она стала известна как женщина Фредерика Шопена, великого композитора. А вот Поль де Мюссе, старший, но не более талантливый брат Альфреда де Мюссе, бывшего любовником Жорж Санд до того, как она стала известна как женщина Фредерика Шопена, великого композитора.

Как вам домик? По мне, так про это бы все давно и забыли, если бы не откровенность Альфреда де Мюссе (опустим эпитеты), который, тяжело переживая расставание с Жорж Санд, не нашёл ничего лучше, чем опубликовать подробнейшее и пренеприятнейшее описание их адюльтера, который, кстати, в те времена отнюдь не одобрялся, потому что на подходах была Викторианская эпоха, и имела место строгая мораль. А Жорж Санд, не будь женщина, ему ответила, а потом за брата обиделся Поль де Мюссе.

Что касается самого романа, то он ничем не выдаётся из череды однообразнейших романов о том, как важно быть серьёзным, целомудренным и набожным. Ни с точки зрения сюжета (испорченный юнец Октав соблазняет не слишком испорченную и не слишком юную набожную леди Бригитту, после чего на протяжение примерно 200 страниц, плюс-минус полверсты, изощрённо над ней изгаляется, потом до оскомины извиняется, потом снова изгаляется...), ни с точки зрения стиля ("Джейн Эйр" Шарлотты Бронте, написанная на 10 лет позже, читается куда приятнее), ни с точки зрения художественной ценности (если, конечно, не слишком интересоваться Жорж Санд или причинами стрессов Фредерика Шопена).

Моральная, этическая и культурологическая сторона вопроса, конечно, интереснее. Так, Октав (здесь - сам Альфред де Мюссе) - человек Галантного века, а Бригитта (здесь - Жорж Санд) - уже женщина Викторианской морали, хотя оба они родились в первое десятилетие XIX века, то есть уже после Великой Французской революции, с которой окончился Галантный век, но до правления королевы Виктории, с восхождением на трон которой формально началась Викторианская эпоха. Вот так и получается, что это роман о бесхарактерности, инфантильности, неврозах, неспособности быть честным хотя бы с собой, социально-этической стратификации, безволии, запретных плодах и переходных временах, кстати, типа нашего.

В общем, бесполезная трата времени, если не знать, откуда растут ноги. А вот если знать... То понятно, почему великий композитор Шопен умер, когда ему не было и 40 лет.

Один из набросков, наряду с «Оберманом» Сенанкура и «Коринной» мадам де Сталь, к портреру «сына века», исповедь меланхолической и пресыщенной души. «Адольф» был написан в 1807 году, всего за две недели, но опубликован только через 8 лет. Успех романа был стремительным, но, к счастью, долговременным – сейчас это мировая классика, идеальный образец французского романтизма. Но русскому читателю герой Констана больше известен, как один из прототипов Евгения Онегина (подробнее об этом - в статье Анны Ахматовой «"Адольф" Бенжамена Констана в творчестве Пушкина»).

Констан принадлежит к тому типу писателей, которые не «выдумывают» сюжеты и персонажей для своих произведений, а как говорится, черпают материал из жизни. И хотя роман нельзя назвать полностью автобиографичным – в жизни Констана не было подобной любовной истории – современники «узнавали автора на каждой странице», а в описании любви Адольфа и Элленоры видели «отпечаток связи» Констана с мадам де Сталь. Правда, реальная история взаимоотношений в романе сильно сглажена – нет ни других женщин (Констан был весьма страстным и влюбчивым мужчиной), ни общих детей, ни женитьбы на другой, ни творческого соперничества, - упрощён и образ Элленоры. Осталась лишь самая суть, как она, видимо, представлялась Констану в 1807 году: что делать, когда любовь прошла, но расстаться невозможно. Неужели только смерть разлучит нас?!

Предпринятая в романе попытка глубокого и подробного анализа психологических механизмов, движущих поступками людей, осуществленное здесь исследование жизни человеческой души позволяют обоснованно называть «Адольфа» «отцом психологического романа». Заглавный герой живёт как бы в двух мирах: в одном он - деятель, страстный и порывистый, в другом – наблюдатель, постоянно анализирующий свои поступки и во всём сомневающийся. Эта раздвоенность нашла отражение и в сложной структуре романа: с фиктивным «издателем», предисловием, ответом (любопытен и подзаголовок романа: «Рукопись, найденная в бумагах неизвестного»).

Оценивая рассказанную Адольфом историю угасания любви, «издатель» в финале романа гневно осуждает героя, подчёркивая, что «самая изощренная философия не может оправдать человека, истерзавшего сердце, которое его любило» и даже предрекает будущее героя:

Но рыцарская бескорыстная любовь – добродетель возвышенной и благородной души, которой, к сожалению, не обладают ни Адольф, ни Элленора: он – потому что не способен оценить подлинную любовь, она – потому что не находит в себе сил отпустить разлюбившего её мужчину.

Возможно, сейчас роман и воспринимается читателями как «сентиментальная, не блещущая неожиданными поворотами сюжета» история, но как бы там ни было, в истории литературы «Адольф» навсегда останется одним из тех двух-трёх романов: