Перси Шелли однажды заметил, что все стихи прошлого, настоящего и будущего, являются фрагментами одного стихотворения, принадлежащего всем поэтам земли.
Думается, что это можно сказать и о прекрасном, любви в искусстве и жизни, принадлежащих всем влюблённым в искусство и жизнь. Ибо каждый любящий - поэт, а красота каждого лица, сердца, мелодии, звезды - живые строчки единой поэмы.
Душа Борхеса, как и его читатели, блуждают в этом ветвящемся лабиринте строчек истин, искусств, но, такое чувство, что нить Ариадны, нить красоты, перетёрлась, оборвалась, и душа так и осталась в этом лабиринте, сделав его миром, населив его потомством чувств, свыкшихся с темнотой, считающих этот лабиринт - миром.
Наш грустный голос из темноты : Борхес, ты куда нас завёл? Где мы? Кто мы?
Работа Владимира Куша
Дальше...
Если это лабиринт, то должен быть и минотавр. Данте считал, что у него лицо было человеческим, а тело - быка.
А что, если это тело растянулось во времени и затерялось в нём, словно в слепых и адовых кругах орбит перерождений, начиная с самой малой былинки, и заканчивая свирепым животным, которого и символизирует бык?
Но человек не видит этого растянувшегося во времени тела, не чувствует его жаркий пыл в крови.
Может, лабиринт состоит из множества Минотавров, из множества заблудившихся и одичавших Тесеев, забывших, кто они?
Может статься, что в скитаниях по этим зеркальным лабиринтам перерождений, Тесей встретит самого себя - в образе животного ли, человека ли, бога, - не узнает, и убьёт его, разбив своё отражение, свой образ и подобие божие, и неизвестно, кто из них выйдет, и куда, убив своё прошлое ли, настоящее ли, будущее.
По Борхесу, вся история мира, столкновения философских истин, народов и искусств, сродни одному и тому же разговору Аристотеля и Платона.
Из века в век, начиная с самого начала мира, когда душа, приобняв тело грустным крылом, брела с ним в голубую сторону встающего дня на восток от Эдема, начиная этот разговор, продолжая его в разговоре Леонардо и Микеланджело, Байрона и Шелли, Толстого и Достоевского, вечный разговор, чем-то напоминающий джойсовский разговор двух прачек через реку, ночью обращающийся в дерево и камень.
А по Борхесу, пейзажи, искусство, да и многое в человеке, стремится быть музыкой, да и самые деревья, камни, звёзды, закаты, стихи, хотят сказать нам нечто, что мы не должны потерять. Они - живая память о вечности. Нить Ариадны.
Если Набоков, под конец жизни уставший от прохладных и лёгких миров Борхеса был неким Калиостро от литературы, то Борхес к концу жизни, стал неким алхимиком от литературы, смешивающий и расщепляющий различные мифы и мысли философов, уже и забывший, золото он ищет, философский камень или счастье, но словно легендарный царь Мидас, он, как и многие из нас, проклят, или же наделён даром обращать в золото истины всё, к чему ни прикоснётся.
Голодный, одинокий и почти счастливый, ибо и золото утратило свою цену, но зато золотом солнца блестит роса на цветах.
Всё, к чему не прикоснётся Борхес - обращается в блистающий лабиринт!
Закатной красной нитью сшивающей эти расследования Борхеса, как и его творчество в целом, является мысль Гермеса Трисмегиста, отозвавшаяся эхом у Джордано Бруно, Паскаля, и Шелли.
"Природа - это бесконечная сфера, центр которой везде, а окружность - нигде".
Парацельс полагал, что всякая линия - крестообразное пересечение линий?, - это лишь часть огромной сферы - столкнувшихся сфер? И кто знает, в аду ли оказался Борхес, или же в раю, но он их равно покинул к изумлению первого : а что, можно было? Можно, ибо там нет границ, и все окружности мучительно сжались до сверкающих точек песка и миражей искусства. И к шоку второго : а разве есть что-то ценнее чем рай? Есть, особенно если многие из тех, кого и что ты любил в искусстве и в аду жизни, если то, чем ты любил, ощущая себя живым - не может вместить в себя даже рай.
Борхес пишет о цветке Кольриджа, как о доказательстве рая : оказавшись в раю, мы срываем цветок, и проснувшись, видим его в своей руке.
А какое было бы доказательство ада? Словно в танталовом сне, мы обнимаем искусство и красоту мира, любовь, тихий перистый снег под лимонной веткой фонаря, но просыпаясь в раю жизни, сжимаем в слезах, словно влажную подушку, своё же смятое крыло и тёмный ветер.
Быть может, зарождение жизни на земле и звёздах было первым побегом из рая? Сколько было таких побегов?
Иногда так грустно смотреть на звёзды...
Именно Шелли принадлежит самая лучшая интерпретация мысли о "сфере" - но об этой мысли Борхес как раз и не упомянул : Каждый представляет собой одновременно и центр и окружность; ту черту, где всё сходится, и ту черту, которая всё объемлет. Это к вопросу о поиске бога, истины и любви.
Где сейчас Борхес? В нашем любовании мыслей его книг?
Где мы в тот миг, когда любуемся его мыслями, на миг забывая себя?
Разматывая белые "бинты" страниц "на себе", я прозрачно исчезаю, как Аверроэс в рассказе Борхеса : передо мной приоткрытая стеклянная дверца шкафа, и словно на негативе фотографий, в которых одно изображение наложилось на другое, моё призрачное, тающее отражение оказалось среди пейзажа окна : сквозь мою грудь проезжают автомобили, из моей головы вылетают птицы, словно мои тёмные мысли...
Словно Маугли, затерянный в таинственных джунглях литературы, мой дух, вместе с Борхесом, играет мыслями Достоевского, Платона, Плотина, Ницше... пересыпает эти мысли, словно звёздный песок меж голубыми пальцами дней, строя из него на берегу какого-то потерянного рая, лабиринты и города, разрушаемые набегом белогривой конницы прибоя.
Адом, может стать всё, - пишет Борхес : лицо, слово, компас, марка сигарет. Всё что не выходит из головы, мучительно тесня другие мысли.
Но и раем может стать всё : то же лицо, слово, заветный берег с остановившимся пульсом стрелки компаса.
Всё может сбыться словно исподтишка, из самой обыденной вещи, а пока, читая Борхеса, строчки его книг, похожие на тени-полосы шкуры тигра, мелькающего меж листами его книг, манящих туда, где всё уже сбылось, но пока ещё не с нами, и потому мы не знаем, рай это, или же ад, холодный, словно молчание звёзд, но обжигающий сердце и уста, когда мы читаем о нём вслух.
25 понравилось
