Новые расследования

Небольшое эссе о изменении в сознании людей отношения к записанной мысли сквозь века и культуру. Нам сейчас кажется странным, что могло быть такое время, что мыслящие люди сознательно избегали записи своих мыслей и даже считали подобную практику злом. А между тем так было, знаменитые учителя древности считали, что нельзя доверять знания кому попало, что «Учитель выбирает себе ученика, но книга не выбирает читателей, они могут быть злодеями или глупцами». «Писать в книге обо всем означает оставлять меч в руках ребенка». И позднее - «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего пред свиньями, чтобы они не подрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас». И в этом, несомненно, был смысл – есть множество примеров из истории, когда мысль писателя была понята превратно, извращена и использовалась во зло.
Но время шло и книги завоевывали мир. И произошла еще одна революция – книги начали читать в одиночестве и про себя, что тоже кажется нам сегодняшним странным, однако, в древности книги читали сообща и в слух, и из-за того, что книг было мало, и из-за веры людей, что именно слово имеет значение, а не книга сама по себе. Книга рассматривалась просто как предмет, который может дать знания.
И, наконец, книга стала священной сама по себе. «Человек переходил непосредственно от письменного знака к пониманию, опуская знак звучащий: странное искусство, зачинателем которого он был, искусство читать про себя, приведет к поразительным последствиям. По прошествии многих лет оно приведет к идее книги как самоцели, а не орудия для достижения некоей цели. (Эта мистическая концепция, перейдя в светскую литературу, определит необычные судьбы Флобера и Малларме, Генри Джеймса и Джеймса Джойса.) На понятие о Боге, который говорит с людьми, чтобы что-то им приказать и что-то запретить, накладывается понятие об Абсолютной Книге – о Священном Писании.»

Перси Шелли однажды заметил, что все стихи прошлого, настоящего и будущего, являются фрагментами одного стихотворения, принадлежащего всем поэтам земли.
Думается, что это можно сказать и о прекрасном, любви в искусстве и жизни, принадлежащих всем влюблённым в искусство и жизнь. Ибо каждый любящий - поэт, а красота каждого лица, сердца, мелодии, звезды - живые строчки единой поэмы.
Душа Борхеса, как и его читатели, блуждают в этом ветвящемся лабиринте строчек истин, искусств, но, такое чувство, что нить Ариадны, нить красоты, перетёрлась, оборвалась, и душа так и осталась в этом лабиринте, сделав его миром, населив его потомством чувств, свыкшихся с темнотой, считающих этот лабиринт - миром.
Наш грустный голос из темноты : Борхес, ты куда нас завёл? Где мы? Кто мы?

Работа Владимира Куша

Дальше...

Если это лабиринт, то должен быть и минотавр. Данте считал, что у него лицо было человеческим, а тело - быка.
А что, если это тело растянулось во времени и затерялось в нём, словно в слепых и адовых кругах орбит перерождений, начиная с самой малой былинки, и заканчивая свирепым животным, которого и символизирует бык?
Но человек не видит этого растянувшегося во времени тела, не чувствует его жаркий пыл в крови.
Может, лабиринт состоит из множества Минотавров, из множества заблудившихся и одичавших Тесеев, забывших, кто они?
Может статься, что в скитаниях по этим зеркальным лабиринтам перерождений, Тесей встретит самого себя - в образе животного ли, человека ли, бога, - не узнает, и убьёт его, разбив своё отражение, свой образ и подобие божие, и неизвестно, кто из них выйдет, и куда, убив своё прошлое ли, настоящее ли, будущее.

По Борхесу, вся история мира, столкновения философских истин, народов и искусств, сродни одному и тому же разговору Аристотеля и Платона.
Из века в век, начиная с самого начала мира, когда душа, приобняв тело грустным крылом, брела с ним в голубую сторону встающего дня на восток от Эдема, начиная этот разговор, продолжая его в разговоре Леонардо и Микеланджело, Байрона и Шелли, Толстого и Достоевского, вечный разговор, чем-то напоминающий джойсовский разговор двух прачек через реку, ночью обращающийся в дерево и камень.
А по Борхесу, пейзажи, искусство, да и многое в человеке, стремится быть музыкой, да и самые деревья, камни, звёзды, закаты, стихи, хотят сказать нам нечто, что мы не должны потерять. Они - живая память о вечности. Нить Ариадны.

Если Набоков, под конец жизни уставший от прохладных и лёгких миров Борхеса был неким Калиостро от литературы, то Борхес к концу жизни, стал неким алхимиком от литературы, смешивающий и расщепляющий различные мифы и мысли философов, уже и забывший, золото он ищет, философский камень или счастье, но словно легендарный царь Мидас, он, как и многие из нас, проклят, или же наделён даром обращать в золото истины всё, к чему ни прикоснётся.
Голодный, одинокий и почти счастливый, ибо и золото утратило свою цену, но зато золотом солнца блестит роса на цветах.
Всё, к чему не прикоснётся Борхес - обращается в блистающий лабиринт!
Закатной красной нитью сшивающей эти расследования Борхеса, как и его творчество в целом, является мысль Гермеса Трисмегиста, отозвавшаяся эхом у Джордано Бруно, Паскаля, и Шелли.
"Природа - это бесконечная сфера, центр которой везде, а окружность - нигде".
Парацельс полагал, что всякая линия - крестообразное пересечение линий?, - это лишь часть огромной сферы - столкнувшихся сфер? И кто знает, в аду ли оказался Борхес, или же в раю, но он их равно покинул к изумлению первого : а что, можно было? Можно, ибо там нет границ, и все окружности мучительно сжались до сверкающих точек песка и миражей искусства. И к шоку второго : а разве есть что-то ценнее чем рай? Есть, особенно если многие из тех, кого и что ты любил в искусстве и в аду жизни, если то, чем ты любил, ощущая себя живым - не может вместить в себя даже рай.

Борхес пишет о цветке Кольриджа, как о доказательстве рая : оказавшись в раю, мы срываем цветок, и проснувшись, видим его в своей руке.
А какое было бы доказательство ада? Словно в танталовом сне, мы обнимаем искусство и красоту мира, любовь, тихий перистый снег под лимонной веткой фонаря, но просыпаясь в раю жизни, сжимаем в слезах, словно влажную подушку, своё же смятое крыло и тёмный ветер.
Быть может, зарождение жизни на земле и звёздах было первым побегом из рая? Сколько было таких побегов?
Иногда так грустно смотреть на звёзды...

Именно Шелли принадлежит самая лучшая интерпретация мысли о "сфере" - но об этой мысли Борхес как раз и не упомянул : Каждый представляет собой одновременно и центр и окружность; ту черту, где всё сходится, и ту черту, которая всё объемлет. Это к вопросу о поиске бога, истины и любви.
Где сейчас Борхес? В нашем любовании мыслей его книг?
Где мы в тот миг, когда любуемся его мыслями, на миг забывая себя?
Разматывая белые "бинты" страниц "на себе", я прозрачно исчезаю, как Аверроэс в рассказе Борхеса : передо мной приоткрытая стеклянная дверца шкафа, и словно на негативе фотографий, в которых одно изображение наложилось на другое, моё призрачное, тающее отражение оказалось среди пейзажа окна : сквозь мою грудь проезжают автомобили, из моей головы вылетают птицы, словно мои тёмные мысли...
Словно Маугли, затерянный в таинственных джунглях литературы, мой дух, вместе с Борхесом, играет мыслями Достоевского, Платона, Плотина, Ницше... пересыпает эти мысли, словно звёздный песок меж голубыми пальцами дней, строя из него на берегу какого-то потерянного рая, лабиринты и города, разрушаемые набегом белогривой конницы прибоя.
Адом, может стать всё, - пишет Борхес : лицо, слово, компас, марка сигарет. Всё что не выходит из головы, мучительно тесня другие мысли.
Но и раем может стать всё : то же лицо, слово, заветный берег с остановившимся пульсом стрелки компаса.
Всё может сбыться словно исподтишка, из самой обыденной вещи, а пока, читая Борхеса, строчки его книг, похожие на тени-полосы шкуры тигра, мелькающего меж листами его книг, манящих туда, где всё уже сбылось, но пока ещё не с нами, и потому мы не знаем, рай это, или же ад, холодный, словно молчание звёзд, но обжигающий сердце и уста, когда мы читаем о нём вслух.

Не нужно стремиться к «многочтению». Но как остановиться на хотя бы десятке нужных книг? В «Утопии усталого человека» 400-летний долгожитель утверждает: -« Никто не может прочесть 2000 книг. Кроме того, не так важно читать, как перечитывать. Печатание... было одним из страшнейших зол человечества, ибо позволяло до безумия множить никому не нужные тексты».
Кстати, тот долгожитель с подачи Х.Л.Борхеса уже выбрал две-«Путешествия Гулливера» и «Summa TeoLogica». Не нужно ставить рекордов при чтении…
==========================

В эссе «Сфера Паскаля» Борхес продолжает тему:- Быть может, история-это история нескольких метафор…
Так, У Платона в «Тимее» читаем:- Сфера-это самая совершенная фигура и самая простая, ибо все точки ее поверхности равно удалены от центра.
Ксенофан рассуждал по аналогии: Бог-сфероид, потому что форма эта-наилучшая, или наименее неподходящая, чтобы представлять божество.
Парменид повторил этот образ:-Сущее подобно массе правильной округлой формы, сила которой постоянна в любом направлении от центра.
Эмпедокл из Агригента придумал космогонию:- Частицы огня, земли, воздуха и воды соединяются в бесконечную сферу, круглый «СФЕРОС, блаженствующий в своем шарообразном одиночестве».
У Гермеса Трисмегиста в 12 веке в «Асклепии» французский богослов Аланус де Инсулис обнаружил фразу:-Бог есть умо-постигаемая сфера, центр которой находится везде, а окружность нигде».
В 16 в. в последней главе и книге «Пантагрюэля» есть ссылка на «интеллектуальную сферу, центр которой везде, а окружность нигде и которую мы называем Богом».
Для средневекового сознания смысл ясен:- Бог пребывает в каждом из своих созданий, но ни одно из них не является для него пределом.
Помните, у Соломона(3-я Книга Царств,8,27):- Небо и небо небес не вмещают Тебя…
Поэма Данте сохранила Птолемееву астрономию,где Земля-центр Вселенной . Она-неподвижная Сфера, вокруг которой вращаются 10 концентрических сфер. Эти 9 сфер окружены Эмпиреем, состоящим из света.
Вся эта махина сложных разных сфер заставила Коперника, ниспровергателя Аристотеля, озаглавить рукопись, преобразившее наши представления о космосе-«Заметкой к предположению о вращении небесных Сфер».
Д.Бруно в 1854 заявил, что мир есть бесконечное следствие бесконечной причины и что божество-близко, «ибо оно внутри нас еще в большей степени, чем мы сами внутри нас» и добавил-« …Вселенная-вся центр или что центр Вселенной находится везде, а окружность нигде». («О причине, начале и едином»).
А вот для Паскаля Бог стал менее реален, чем устрашающая Вселенная. Паскаль сетовал, что «небосвод не может говорить, сравнивал нас с потерпевшими кораблекрушение».Он чувствовал гнет физического мира и писал:- Природа-это бесконечная устрашающая СФЕРА, центр которой везде, а окружность нигде.
-Всемирная история-история различной интонации при произнесении нескольких метафор.