Избранное

Обыкновенно принято говорить, что военные чужды всякой политике и что долг офицера - держаться в стороне от политических партий. Это неверно. Военные ныне, в период гражданской войны, не только не чужды политике, но и делают ее ежедневно.

Имя Колчака - одна политическая программа, имя Деникина - другая, имя Врангеля - третья. И Колчак, и Деникин, и Врангель - военные люди. Нет сомнения, что за каждым из них стояло сильное ядро офицеров, поддерживавшее не только их лично, но и провозглашенную ими программу: неопределенно-демократическую Колчака, неопределенно-реакционную Деникина и полудемократическую, полуреставрационную Врангеля. Нет также сомнения, что ныне нет таких офицеров, кроме тех, которым всë - всë равно, которые бы не имели политических убеждений.

А кто имеет политические убеждения, тот волей-неволей проводит их в жизнь. Не честнее ли и не проще ли признать, что в настоящее революционное время каждый офицер и каждый солдат - гражданин и что в качестве гражданина каждый офицер и каждый солдат имеет право, скажу больше, обязанность - разобраться в политических программах и партиях.

Разве не обязан офицер знать, во имя чего он ведет своих людей в бой? Разве не вправе солдат отдать себе ясный отчет, за что и почему он умирает от русской пули? Пора перестать говорить неправду. Офицеры в политическом отношении делятся на множество групп и оттенков. Есть монархисты, есть республиканцы, есть социалисты, есть демократы. Генерал Балахович - республиканец и демократ, а генерал Глазенап-монархист, маскирующийся речами о необходимости Учредительного собрания.

25 октября 1917 г. рано утром меня разбудил сильный звонок. Мой друг, юнкер Павловского училища Флегонт Клепиков открыл дверь и впустил не знакомого мне офицера. Офицер был сильно взволнован.
- В городе восстание. Большевики выступили. Я пришёл к вам от имени офицеров штаба округа за советом.
- Чем могу служить?
- Мы решили не защищать Временного правительства.
-Почему?
- Потому что мы не желаем защищать Керенского.

Я не успел ответить ему, как опять раздался звонок и в комнату вошел знакомый мне полковник N.

- Я пришел к вам от имени многих офицеров Петроградского гарнизона.
-В чем дело?
- Большевики выступили, но мы, офицеры, сражаться против большевиков не будем.
- Почему?
- Потому что мы не желаем защищать Керенского.

Я посмотрел сначала на одного офицера, потом на другого. Не шутят ли они? Понимают ли, что говорят? Но я вспомнил, что произошло накануне ночью в Совете Союза казачьих войск, членом которого я состоял.

Представители всех трех казачьих полков, стоявших в Петрограде заявили, что они не будут сражаться против большевиков. Свой отказ они объяснили тем, что уже однажды, в июле, подавили большевистское восстание, но что министр-председатель и Верховный главнокомандующий Керенский «умеет только проливать казачью кровь, а бороться с большевиками не умеет» и что поэтому они Керенского защищать не желают.

- Но, господа, если никто не будет сражаться, то власть перейдет к большевикам.
- Конечно.

Я попытался доказать обоим офицерам, что, каково бы ни было Временное правительство, оно все-таки неизмеримо лучше, чем правительство Ленина, Троцкого и Крыленки.

- Керенского защищать мы не будем.

Что касается конного корпуса, то 22-го числа генерал Корнилов условился со мной о его движении, причем по просьбе моей обещал мне не назначать его командиром генерала Крымова и заменить Туземную дивизию регулярной кавалерийской.

Я просил его об этом, ибо предвидел, что конному корпусу придется ликвидировать в Петрограде большевиков, и не желал дать повод впоследствии утверждать, что русских рабочих арестовывали кавказские горцы под командою генерала, не пользующегося симпатией среди революционной демократии».

Военным министерством на основании сведений контрразведки был составлен список лиц, как левых, так и правых, подлежащих аресту. Две ночи подряд Керенский, одобрив весь правый список, не решался подписать левый.

Наконец 8-го, на третью ночь, он, вычеркнув больше половины левых фамилий, подписал список. Но подписи его было недостаточно. По закону требовалась еще подпись министра внутренних дел Авксентьева.

Авксентьев в четвертом часу утра по моему приглашению прибыл в Военное министерство и, тоже одобрив весь правый список, вычеркнул из левого все фамилии, кроме двух, если не ошибаюсь: Троцкого и Коллонтай.

Одна из савинковских листовок, распространявшихся на советской территории.

Русскiе офицеры и солдаты большевистской красной армии!

- Мы дадим вам мир, хлѣб и свободу. Мы дадим вам новую свѣтлую жизнь. Долой братоубійственную войну.

Братайтесь с нѣмцами - так говорили вам большевики в то время, когда вы стояли на русско-германском фронтѣ, защищая Россію.

Вы повѣрили обѣщанiям большевиков, бросили фронт, поддержали власть коммунистов и что же - получили вы обѣщанные мир, хлѣб и свободу?

Нѣт. Вместо свободы, большевики дали разстрѣлыы и чрезвычайки. Вмѣсто хлѣба, - голод и разоренiе. Вмѣсто мира, - междоусобную войну.

Раздавив свободу русскую, большевики вашими руками хотят раздавить свободу и других народов. Опомнитесь! Почему мы, русскiе, боремся против большевиков, почему борятся против них другие народы?

Мы не боремся за царя. Мы не боремся за помѣщиков. Мы не боремся за капиталистов. Мы боремся против большевиков:

За Родину. За свободу.
За землю народу.
За мир. За мирный труд.
За закон.За порядок.
За Учредительное собраніе.

Мы боремся против большевиков потому, что мы:

Против разстрѣлов. Против чрезвычаек.
Против комиссаров. Против разоренія.
Против войны.
Против самодержавiя Ленина - Троцкаго.

Мы боремся против большевиков, потому что мы за крестьян, потому что мы хотим, чтобы каждый крестьянин мог мирно работать и в мирѣ жить, чтобы Россія построилась на крестьянском, демократическом, свободном и мирном братствѣ.

Долой большевиков!
Да здравствует Россия!
Да здравствует Учредительное Собрание!

Красноармейцы, если вы хотите хлѣба, мира и свободы для всѣх, оставляйте красную армію и переходитек нам.

Мы вас примем, как братьев. За землю и волю!

БОРИС САВИНКОВ

Благодаря общей культурности нашей семьи я никогда не переживал религиозных сомнений и, помню, еще перед гимназией проповедовал атеизм одному товарищу детства, причем затруднялся только вопросом - "откуда же все взялось", так как не имел представления о вечности.

Знакомые родителей, большей частью бывшие ссыльные, со своими разговорами на общественные темы, рассказы родителей о своей бывшей деятельности, хороший подбор книг - все это соединилось для того, чтобы заложить так сказать, фундамент будущего революционера и, во всяком случае, сделать идеи веротерпимости, национализма (отец поляк), антимилитаризма настолько близкими мне, что над ними я никогда не задумывался.

Такие предпосылки оказались весьма полезными мне, когда я поступил в гимназию, где я не получил положительно ни одной светлой идеи и где старательно изгонялось все не подходящее под общую мерку.

Мы с братом целиком в своей духовной жизни были предоставлены самим себе. В это время про изошел случай, оставивший большой след на направлении работы моей мысли: застрелился, несмотря на несоответствие лет, друг мо его детства, гимназист третьего класса.

Вопрос цели жизни встал передо мной. Насколько припоминаю, служение народу являлось одним из приходивших мне в голову ответов на него. Я представлял себе, что я сделался либо очень богатым, либо царем и что я все свои богатства, всю свою власть приношу на пользу народу.

Упорная, замкнутая умственная работа привела к сильному нервному расстройству. Учился я в гимназии средне, ничего не делая. Впрочем, поскольку казенная наука представляла из себя что-нибудь живое, я ее знал. Из гимназии в конечном счете вынес отвращение к усидчивому труду, частичную потерю способностей и отвращение ко всему размеренному, прилизанному и угодливому.

В 1900 г. я поступил на математический факультет Московского университета. Первую половину учебного года посвятил главным образом опере. Красота во всех формах производила и производит на меня всегда большое впечатление. В опере я не столько слушал музыку, сколько думал под музыку, и эти внутренние переживания дали мне много счастья.

О том, как произошло покушение 23 апреля, я узнал впервые от Азефа в Гельсингфорсе. Он рассказал мне следующее.

Согласно плану, братья Вноровские и Шиллеров, каждый с бомбой в руках, заняли около 10 часов утра назначенные посты. Дубасов в открытой коляске, сопровождаемый своим адъютантом графом Коновницыным, выехал из Кремля через Боровицкие ворота и проехал по Знаменке мимо Шиллерова. Шиллеров случайно стоял спиной к нему и его не заметил. Переулками и по Большой Никитской Дубасов затем выехал в Чернышевский переулок. Он не остановился около ворот генерал-губернаторского дома, выходящих на переулок, а выехал на Тверскую площадь. Борис Вноровский был в это время случайно как раз на Тверской площади, хотя мог так же случайно находиться и посередине Тверской, и у Никольских ворот, внизу. Не ожидая появления Дубасова со стороны Чернышевского переулка и уверенный, что Троицкие и Боровицкие ворота замкнуты, он сосредоточил все свое внимание на Тверской. Тем не менее он заметил Дубасова и мимо дворцовых часовых бросился к коляске. Его бомба взорвалась. Взрывом были убиты сам Вноровский и граф Коновницын. Дубасов был ранен.


Так умер Борис Вноровский. После него остался черновой набросок его автобиографии и последнее письмо к родителям.

«Мои дорогие!

Я предвижу всю глубину вашего горя, когда вы узнаете о моей судьбе. Для вас тяжело будет и то, что ваш сын сделался убийцей. Сколько раз в юношестве мне приходило в голову лишить себя жизни, и всякий раз я отбрасывал эту мысль, зная, ка кое горе вызвал бы мой поступок. Я оставался в живых и жил для вас. Теперь я живу для вас, для народа, для всего человечества, и теперь я приношу свою жизнь не в жертву расстроенным нервам, а для того, чтобы улучшить, насколько это в моих силах, положение от чизны, чтобы удовлетворить вас не как родных, а как граждан. Знайте, что и мне самому в моем акте, кроме вашего горя, страшно тяжел факт, что я становлюсь убийцей. И если я не погибну от брошенной мною бомбы, то в тюрьме мне будут рисоваться ваши опе чаленные лица и растерзанный труп моей жертвы. Но иначе нельзя. Если бы не эти два обстоятельства, то, уверяю вас, трудно было бы найти человека счастливее меня. Невыразимое спокойствие, полная вера в себя и надежда на успех, если не воспрепятствуют посторонние причины, наполняют меня. На казнь я пойду с ясным лицом, с улыбкой на устах. И вы должны утешаться тем, что мне будет так хорошо. Ведь вы в своей любви ко мне должны стремиться не к тому, чтобы я был обязательно жив, а к тому, чтобы я был счастлив. Прощайте же, дорогие. Будьте счастливы, насколько можете, без горячо любимого сына и брата. Спасибо вам за вашу любовь, за ваши заботы, за сам жизнь, которую я приношу трудящейся России как дар моей любви к правде и справедливости. Целую крепко, крепко всех вас четверых.

Центральный комитет согласился с мнением Азефа о роспуске боевой организации.

Я считал и считаю это решение центрального комитета ошибкой. Опрошенные мной товарищи-террористы держались одного мнения со мной. Но выбора не было. Нам приходилось либо подчиниться центральному комитету, либо идти на открытый разрыв со всей партией. Мы выбрали первое как наименьшее из двух зол.

Наша самостоятельная от партии деятельность была тогда невозможна: организация была слаба, собственных средств у нас не было, и поддержки в обществе при господствовавшем оптимистическом настроении мы ждать не могли.

Таким образом, был пропущен единственный благоприятный в истории террора момент. Вместо того чтобы воспользоваться паникой правительства и усилением престижа партии и попытаться возродить боевую организацию во всей ее прежней силе, центральный комитет из теоретических соображений воспрепятствовал развитию террора.

В моих глазах вина этого постановления ни в коем случае не лежит на центральном комитете. Центральный комитет добросовестно выражал в тот момент взгляды громадного большинства партии, и не его, конечно, вина, если партия в решительную минуту оказалась не террористической и недостаточно революционной.

Мнение членов боевой организации, по крайней мере большинства их, вступило в резкий конфликт с мнением партии в лице ее центрального комитета, и ЦК одержал в этом конфликте верх.

Боевая организация в своем большинстве (за исключением Азефа) стояла на той точке зрения, что единственная гарантия приобретенных свобод заключается в реальной силе. Такой силой во всяком случае могло явиться активное воздействие террора.

С этой точки зрения террор не только не должен был быть прекращен, но, наоборот, пользуясь благоприятным моментом, необходимо было его усилить и предоставить в распоряжение боевой организации возможно больше людей и средств.

Большинство партии, в лице подавляющего большинства ЦК, находило, однако, что террор как крайняя мера допустим лишь в странах неконституционных, там, где нет свободы слова и печати, что Манифестом 17 октября в России объявлена конституция и что поэтому всякие террористические акты с этого момента принципиально недопустимы.

Что же касается гарантии уже приобретенных страною свобод, то ЦК полагал, что народ сумеет защитить свое право. Всеобщая забастовка, многолюдные митинги и демонстрации укрепили товарищей в этом мнении.