Избранное

Я приехал в Петербург утром. Я не знал, следят ли за мной, или мне удалось скрыться от наблюдения. До вечера я не замечал за собой филеров. Вечером же, около 7 часов, я, выходя из Зоологического сада, заметил извозчика-лихача, который, не предлагая мне сесть, медленно тронулся за мной. Я прошел на Зверинскую улицу, он поехал за мной вслед, я свернул в Мытинский переулок, он немедленно свернул за мной. Так следил он около часа. На Церковной я круто повернул назад и пошел ему прямо навстречу. Он на моих глазах повернул лошадь и, усмехнувшись, сказал:

• Ну, что же, барин, смотрите…

Швейцеру было всего 25 лет. Он не успел еще проявить все скрытые в нем возможности. Но уже и тогда были ярко заметны две черты его сурового характера: сильный, направленный прямо к цели практический ум и железная воля.
Он постоянно работал над собой и обещал в будущем занять исключительно крупное место в рядах террористов. Резко бросалась в глаза его любовь к техническим знаниям: химии, механике, электротехнике. Он не только следил за литературой по вопросам общественным, в свободные часы он изучал любимые им науки.

Когда я думаю о нем, у меня нет ни ненависти, ни злобы. У меня нет и жалости. Я равнодушен к нему. Но я хочу его смерти. Я знаю: его необходимо убить. Необходимо для террора и революции. Я верю, что сила ломит солому, не верю в слова. Если бы я мог, я бы убил всех начальников и правителей. Я не хочу быть рабом. Я не хочу, чтобы были рабы.

Говорят, нельзя убивать. Говорят еще, что министра можно убить, а революционера нельзя. Говорят и наоборот.

Я не знаю, почему нельзя убивать. И я не пойму никогда, почему убить во имя свободы хорошо, а во имя самодержавия дурно.

Помню,—я былъ въ первый разъ на охотѣ. Краснѣли поля гречихи, падала паутина, молчалъ лѣсъ. Я стоялъ на опушкѣ, у изрытой дождемъ дороги. Иногда шептали
березы, пролетали желтые листья. Я ждалъ. Вдругъ не­ привычно колыхнулась трава. Маленькимъ сѣрымъ комоч­комъ изъ кустовъ выбѣжалъ заяцъ и осторожно присѣлъ на заднія лапки. Озирался кругомъ. Я, дрожа, поднялъ ружье. По лѣсу прокатилось эхо, синій дымъ растаялъ
между березъ. На залитой кровью, побурѣвшей травѣ бился раненый заяцъ. Онъ кричалъ, какъ ребенокъ пла­четъ. Мнѣ стало жалко его. Я выстрѣлилъ еще разъ.
Онъ умолкъ. Дома я сейчасъ же забылъ о немъ. Будто онъ ни­когда и не жилъ, будто не я отнялъ у него самое цѣнное— жизнь. И я спрашиваю себя: почему мнѣ было больно, когда онъ кричалъ? Почему мнѣ не было больно, что я для забавы убилъ его?