Ги Дебор

В 1968-м люди требовали невозможного, но уже вскоре их поглотит "конец истории".

Если базилику Сакре-Кёр кое-кто привык связывать с разгромом Коммуны, то Центр Помпиду можно считать символом поражения бунтарей 1968 года. (Дебор презирал Центр Помпиду. По иронии судьбы, именно здесь в 1989 году состоялась большая ретроспективная выставка, посвященная Ситуационистскому движению, и устроители пригласили на нее Дебора в качестве почетного гостя. Он отказался.)

Быть может, исходя из сказанного выше, подлинное наследие Дебора состоит не столько в ситуационистских сенсационных изысканиях, сколько в том уроке стоицизма, который он нам преподал, показав, как сохранить верность своей природе в безнадежные времена.

Ход времени неотвратим, и людей пожирает огонь.

Дебор наверняка оценил бы игровой элемент протестов новой волны. Фривольность и задор первых леттеристских лет, а также ранние, идеалистические стадии ситуационизма, когда все казалось возможным и позволенным. Тогда, как и теперь, политический нигилизм был игрой. Тогда, как и теперь, политика воспринималась как забава, средство наделать шума и устроить скандал. Политика питалась игрой, а политики были Homo ludens.

«Однако для тех, кто подходит к проблеме хладнокровно, не подлежит сомнению, что желающие действительно поколебать существующий общественный строй должны сформулировать теорию, фундаментально разъясняющую его устройство; или, по меньшей мере, дать ему удовлетворительное объяснение».

«Поистине можно сказать, что, в отличие от всякой другой силы, народ, дойдя до известной точки, способен на все, на что полагает себя способным».

«Быть свободным в 1968 году, — гласит популярное граффити той эпохи, — значит участвовать».

«На середине жизненного пути мы погружаемся в мрачную меланхолию; ею пропитаны строки, пронзительно грустные и насмешливые, звучащие в кафе потерянной молодости».

«Кем вы работаете? — спрашивают его. — Чем занимаетесь?» «Конкретизацией абстрактных понятий», — отвечает Жиль. «Наверное, это очень серьезное дело. Вы сидите за большим столом среди стопок бумаг, зарывшись носом в толстенные фолианты», — саркастически замечает собеседник. «Ничего подобного, — отвечает Жиль. — Я делаю это на ходу, просто шатаюсь без цели».

«У маркиза де Сада глаза, как у юной девы. Прекрасные глаза, взрывающие мосты...»

Дебор наверняка оценил бы игровой элемент протестов новой волны. Фривольность и задор первых леттристских лет, а также ранние, идеалистические стадии ситуационизма, когда все казалось возможным и дозволенным. Тогда, как и теперь, политический нигилизм был игрой.

По словам Дебора, у Годара «возводится в правило повтор одних и тех же топорных глупостей». «Критика Годара, — добавляет он, — никогда не поднималась выше самого примитивного балаганного юмора».

«Мы были enfants terrible, — признавался в приступе откровенности один из духовных отпрысков Рембо. — Если мы повзрослеем, то станем опасными».

На самом деле, сегодня, писал Дебор, «самые тривиальные материи близки к критике общества».