In Stahlgewittern

Когда я снова был в окопе один, внезапно появились мои товарищи Фойгт и Хаферкамп, явно навеселе. Они были охвачены странной идеей: покинуть уютный лагерь и пробраться через темный лес к передней линии, чтобы, как они сказали, идти в патруль. Я всегда придерживался принципа, что каждому виднее, где ему рисковать головой, и, хотя противник еще не успокоился, не стал им мешать. Впрочем, весь их выход состоял в том, что они искали шелковые парашюты от французских ракет и, махая этими белыми тряпками, гонялись друг за другом перед вражеским заграждением. По ним, естественно, стреляли. Спустя какое-то время они благополучно вернулись. Бахус хранил их в своей бесконечной милости.

Справжнім спасінням було нарешті запопасти живого ворога. Я приставив цівку до скроні спаралізованого від страху чоловіка, другою рукою схопив і притягнув його за мундир, на якому висіли ордени та відзнаки. З жалібним стогоном він запустив руку в кишеню і витягнув замість зброї світлину, яку підніс мені під очі. Це був його портрет в колі великої родини, на літній терасі.
То було, як заклинання з якогось минулого, неймовірно далекого життя. Пізніше я вважав великим щастям, що тоді відпустив його й кинувся далі. Саме цей чоловік не раз являвся мені уві сні. Це давало надію, що він побачив-таки знову свою вітчизну.

Радушное население приютило нас, и уже в
первый вечер из многих домов доносился
веселый шум товарищеских пирушек.
Такие возлияния после успешной битвы
почитались у древних воинов лучшей
памятью о ней.
И если десять из дюжины погибали, то
двое оставшихся с убийственным
постоянством собирались в первый же
вечер, чтобы в тишине поднять бокал вина
за павших товарищей и с шутками обсудить
пережитое. Напастям, в которых выстояли, –
грубоватый солдатский юмор; тем, которые
еще предстоят, – глоток из непочатой
бутылки, пусть смерть и ад усмехались бы
при этом, лишь бы вино было добрым.
Таков был праведный воинский обычай с
древнейших времен.
Прежде всего он научил меня ценить
офицерскую трапезу. Здесь, где собирались
носители фронтового духа и воинский
авангард, концентрировалась воля к победе,
обретая форму в очертаниях суровых и
закаленных лиц. Здесь оживала стихия,
выявляющая, но и одухотворяющая дикую
грубость войны, здоровая радость
опасности, рыцарское стремление
выдержать бой. На протяжении четырех лет
огонь постепенно выплавлял все более
чистую и бесстрашную воинскую касту.

Сотни тяжелых батарей грохотали вокруг Комбля и в нем самом, беспорядочные снаряды с шипением и воем проносились над нашими головами. Все было окутано густым дымом, сквозь который высвечивались пестрые ракеты – вестники беды. Голова и уши болели так, что мы могли обмениваться только отрывистыми, похожими на рык фразами. Способность к логическому мышлению и чувство собственного достоинства, казалось, оставили нас. Ощущение неотвратимого и неизбежного вставало перед нами, как встреча с прорвавшейся стихией. Один из унтер-офицеров третьего взвода впал в буйное помешательство.
В десять часов этот адский карнавал начал утихать и перешел в ровный ураганный огонь, в котором, правда, все еще тонули единичные выстрелы.