Der Tag des Opritschniks

Повеселил меня балагур Владимир Сорокин. Не могу я со всей серьезностью рассматривать повесть сию как будущее империи Российской незавидное. (или завидное?) Пародия презабавная на антиутопию. В политике, как можно понять, я не шибко подкована, да ну и без того можно понять о чем в книге говорится.
И хочу сказать: С размахом живут опричники в обновленном государстве Российском! Дел, конечно, невпроворот, зато все важные, государственные! А как они отдыхают! И с женами врагов государства убитых веселятся всей гурьбой, и рыбок золотых по венам гоняют и самое фееричное! гусеничкой опричной ходят после баньки.
Хорошо!
Слово и дело, друзья, слово и дело!

изумительно написанное произведение вызывает ряд странных эмоций
к тому же, я только к середине книги поняла, что речь идет о 2027 г...)
сначала мне показалось, что опричнина и монархия - это некий литературный авангард, желаемая форма правления государством сейчас в 2007, а оказалось, что в недалеком будущем.
кириллица, сафьяновые сапожки, собачьи головы, радио в машине, воспроизводящее фольклорную музыку - всё кажется немного абсурдным, но автор настаивает на адекватном восприятии культуры и строя в России, непонятно с чего вдруг вернувшейся к средневековому укладу.....
могу сказать, весьма забавное произведение

«Изящная словесность – это тебе не мотоцикл!»
Мишаня Кавычки

Сразу-то, токмо «День опричника» с читального пузыря откроешь, головушку-то ясную на созерцанье настроишь, в ум думы лезут крамольные: и сатира здесь толста больно, и от физиологии деваться некуда... Играет автор, издевается. А потешникам в вопросах литературных один путь – на дыбу, как люд честной думать привык... По справедливости ли? Разберёмся.

Посмотришь-посмотришь на утехи кромешные, на характеры безбожные да на дела бесчестные – чуешь, будто нет-нет, а зарыта здесь, весенними ветрами обласкана, землёй уцелована, идея великая. Постмодернист есть садовод искуснейший: буквицы то его поле вспахано и мысли разумные, за эпатажом спрятанные аки девки непорочные перед свадьбой – семена. Разбросаны по тексту, разметены по полюшку, но смотрят на тебя через всю многослойность текста сего глазами ясными.

Да как народ наш сказывал, разговором праздным, как кривдой – всю рецензию пройдешь, назад не воротисся. Буду за слова свои отвечать, говорить стану, почему то, от чего у читателя праведного нос воротит и сердце колет – не грязь, не прихоть литературоведческая, но прелесть жанра антиутопического.

Обойдись мужик этот без разврата и без мата русского, славного, упустил бы народ весь ужас строя, прочитал бы да забыл, как забывают беллетристику всякую. Ан нет! Засели, шмелём загудели опричнички в головах людских, совой бесовской заухали в ушах. Ибо в деле писательском места нет халтуре. Нет компромиссу.

Как говаривал германец знатный, что фильму за фильмой сусального золота чучела – Оскары, награды ихние – собирает, Ларс фон Триер: «кино должно быть неудобным – как камешек в ботинке». А книга, то как фильма, токмо картинки в голове у человека скачут, а не перед очами; вот и выходит, что слова его мудрые нам под руку.

У отвращения, что в фильме, что в книжонке какой али на грамоте берестяной, всегда цель есть. У кино эксплуатационного или ещё каких ужасов это есть нужда зрителя удивить, чтоб до заутрени не спал, у драм щемящих (вспомним «Кожу, в которой я живу» и «Коллекционера», какие люди тоже гадкими считают) – чувства твои раскрыть пошире, у антиутопий – весь ужас мира нашенского и придуманного жирным мелком подкрасить, живее его сделать. У Сорокина это на мир работает да на историю, чтоб лучше беспредел с произволом показать. На то у него и свой квазиязык рисуется, как у «Заводного апельсина» або книжки любой Паланика-насупа – первого всё moloko и kisy одолевають, а у второго повторения за горло хвать – «я – разбитое сердце Джека», – и всё тут!

Главный (анти)герой, по характеру да удали сердечной своей – маленький человек, коего мир вокруг сверхчеловеком считает. И разлад этот меж наружностью его душевной да слабостью нутра в насилие и мысль главную ручейком перетекает.

Компенсируя недуг свой, он душит и топчет по жесту перста Государева, что милостиво дарит ему жизни смысл, винтиком механизма государственности делая, характером и силой так наделяя. А грязь, какую мы вокруг него видим, токмо тезис мой укрепляет – ведь это не Комяги, мысли и чувства его, это режима отраженье в водице илистой, где нету у индивида славного ни пространства личного (вчитайтесь: его покой всегда что-то тревожит; то же мобило звонит по делам царским без продыху), ни даже себя самого – всё забрала себе жадная верхушка, всё до последней капельки, до последнего порыва!

Несвобода свободы, по Хаксли ещё знакомая, массы индивидуализм, потеха над патриотизмом нездоровым да грешным, то, как человек приземлённый Бога себе создаёт и как «День опричника» с Великим Постмодернистом Пелевиным рифмоваться изволил – смыслов у книги много, неделю пропишешь, не допишешься, а лаконизмом своим рецензия красна.

Повесть юродива, неоднозначна; поначалу и припугнуть может, и рассмешить, но в конце никого без новых мыслей в головушке не оставит, всех думать заставит – только шанс дайте, через порог переступите: ведь иногда книги обязаны отвращать.