Цитаты из книги Ремесло

Без труда и усилий далась Ленинграду осанка столицы. Вода и камень определили его горизонтальную помпезную стилистику. Благородство здесь так же обычно, как нездоровый цвет лица, долги и вечная самоирония.

Обстановка в газете стала фантастической. Это был некий симбиоз коммунизма и варварства. Еда была общая. Авторучки, сигареты и портфели - общие. Зарплаты отсутствовали.

Как-то мы завтракали с Лисовскимм в пиццерии. Рита вышла позвонить. Толя вдруг покраснел и спрашивает: "Это правда, что вы ухаживали за моей женой?" Я мягко ответил: "Правда. Но это было за год до вашего рождения..."

Я шел сквозь гул и крики. Я был частью толпы и все же ощущал себя посторонним. А может быть, все здесь испытывали нечто подобное? Может быть, в этом и заключается главный секрет Америки? В умении каждого быть одним из многих? И сохранять при этом то, что дорого ему одному?..

Разговаривают двое эмигрантов. «Ну, как, ты хорошо устроился?» «Да нет, все еще работаю...»

СОЛО НА УНДЕРВУДЕ В Союзе к чернокожим относятся любовно и бережно. Вспоминаю, как по телевидению демонстрировался боксерский матч. Негр, черный, как вакса, дрался с белокурым поляком. Московский комментатор деликатно пояснил: «Чернокожего боксера вы можете отличить по светло-голубой каемке на трусах…»

Обсуждение прошло хорошо. Если о тебе говорят целый вечер - дурное или хорошее - это приятно.

Бродского волновали глубокие истины. Понятие души в его литературном и жизненном обиходе было решающим, центральным. Будни нашего государства воспринимались им как умирание покинутого душой тела. Или - как апатия сонного мира, где бодрствует только поэзия...

- Ну и мудак! - сказал Баскин.

• Что такое - "нуйм удак" - внезапно заинтересовался Швейцер.
• Идеалист, романтик, - перевел Виля Мокер.

И если мы ленивы, глупы и бездарны – Андропов ни при чем. У него своих грехов хватает. А у нас – своих.

По отношению к друзьям владели мной любовь, сарказм и жалость. Но в первую очередь – любовь.

Редактировал «Костер» детский писатель Сахарнов. Я прочитал его книги, они мне понравились, непритязательные морские истории. Он выпускал шесть-семь книжек за год. Недаром считают, что ресурсы океана безграничны. Дельфины нравились Сахарнову больше, чем люди. Он этого даже не скрывал. И я его понимаю.

Как это ни удивительно, даже спички бывают плохие и хорошие. Так что же говорить о нас самих?!

Вот он подходит к роялю. Садится, трогает клавиши. Что это? Капли ударили по стеклу, рассыпались бусы, зазвенели тронутые ветром листья?.. Затем все тревожнее далекое эхо. И наконец - обвал, лавина. А потом снова - одинокая, дрожащая, мучительная нота в тишине...

Познакомился с Бродским, Найманом, Рейном. В дальнейшем узнал их лучше. То есть в послеармейские годы, когда мы несколько сблизились. До этого я не мог по заслугам оценить их творческое и личное своеобразие. Более того, мое отношение к этой группе поэтов имело налет скептицизма. Помимо литературы я жил интересами спорта, футбола. Нравился барышням из технических вузов. Литература пока не стала моим единственным занятием. Я уважал Евтушенко.

Шли мы откуда-то с Бродским. Был поздний вечер. Спустились в метро — закрыто. Чугунная решетка от земли до потолка. А за решеткой прогуливается милиционер. Иосиф подошел ближе. Затем довольно громко крикнул:
    "Э?"
    Милиционер насторожился, обернулся.
    "Дивная картина, — сказал ему Бродский, — впервые наблюдаю мента за решеткой.

Я дважды был женат, и оба раза счастливо.
Наконец, у меня есть собака. А это уже излишество.Тогда почему же я ощущаю себя на грани физической катастрофы? Откуда у меня чувство безнадежной жизненной непригодности? В чем причина моей тоски?

С тревожным чувством берусь я за перо. Кого интересуют признания литературного неудачника? Что поучительного в его исповеди?

Ремесло — это когда ты можешь написать меню так, что заплачешь.