Рожденный дважды

Я от этой книги больная. Она меня не отпускает. Она сшибает с ног своей искренностью, хотя казалось бы, какая еще искренность в выдуманном мире с придуманным сюжетом, в котором чересчур много всего замешано, да еще и герои нереальны. Но тем не менее книге веришь. Выдуманный мир. Хотя кто его выдумал? Мы с вами. Джемма, молодая (вот ведь разница менталитетов, 29 лет - это юность для Италии) журналистка, изучающая творчество Андрича.

Рим, высокомерный, благой Рим, с благополучным женихом/мужем в загашнике, с которым легко, но банально и скучно. Вечерний чай на балконе, увитом цветами, тренажерный зал, изредка выставки с ресторанами, нелепая светская жизнь и миссионерская позиция на закуску. Рутина. Скука.

Сараево. В годы Олимпиады-1984 веселый по-балкански гостеприимный андерграундный Сараево, в котором встречает Гойко, таксист и известный поэт и возит, возит, возит по местам, по закоулкам, по кабакам и винным подвальчикам, по музыкальным притонам и художественным галереям. Гойко знаком со всеми, и мы знакомы со всеми. О, эти прогулки по ночному городу, пускай бедному, но самобытному и крайне своеобразному. Романтика юности, свобода, безответственность. И Диего, худущий нечесаный фотограф без определенного места в жизни. Сравнить с мужем - да тьфу, никакого будущего, никакой определенности. Ох ты ж, Диего, о такой любви можно только плакать. По-бабски реветь. Когда ты в крови у нее, а она в крови у тебя. Когда секс как праздник, как познание, как страсть, как нежность, как бабочки среди фейерверков. Когда не хочется отпускать, когда дня не хватает, чтобы наговориться, а ночи не хватает, чтобы насытиться. Как танец, как игра, как свежий воздух в затхлой комнате. Все уже поняли, что книга для женщин?

Рим. Быт и работа, работа и быт. Съемные квартиры, фотографии луж, ног в метро, безденежье, но счастье. И вдруг бесплодие, приговор. У этой любви есть все, не хватает лишь одного, самого важного. Дитя. О, Джемма, Джемма, Джемма, что ты сделала с нами? Тысячи женщин, не способные родить, смиряются, но ты - нет. Ты пошла до конца, до самого конца, ты разрушила все.

Сараево. И Боль. Джеммина боль, Диего ушел к другой. Кто знает, от бесконечной гонки по врачам ли, от вечных попыток ЭКО, две полоски- выкидыш, две полоски-выкидыш, от фальшивых попыток найти суррогатную мать, или это Аска, юная оторва, трубачка-гот, так на него подействовала. Но это невозможно спокойно читать. Боль сочится потихоньку, но со 100%ным эффектом кураре. Это нервный паралич, слишком искренне Джемма горюет, слишком все отдается внутри, как бульдозером по чувствам.

Рим. Да нет здесь ничего, кроме краткой передышки и лицемерия. Ах, бедняжка, муж ушел.

Сараево. И Боль. С большой буквы. Нет, большими буквами. БОЛЬ. БОЛЬ. БОЛЬ. Никто до последнего не верил в эту войну. Все до последнего и назло покупали кусочек сыра на 1 (один) день. Все слишком верили в человечность правителей, в то, что войны не допустят. Иллюзии, иллюзии. Наверное, такой же шок был 22 июня. Автор пишет о войне буднично, слишком буднично. Как слышен свист снаряда, а ты чай наливаешь, потому что устал бегать в убежище. Потом чай кончается, и надо идти за водой, за дровами, потому что нет электричества. А на улице снайперы за гражданскими охотятся, выцеливают кого потруднее. Хочется идти побыстрее и под укрытием домов, но из гордости идешь посреди улицы и медленно, точеным шагом. Неправильное решение. Свист. Все, ты убит, падай, блюй кровью. Снайперы, стреляющие по играющим детям. По сыну, везущему на коляске парализованного отца. По смертельно больному Йовану. Бомбы, разорвавшие рынок на части. Теперь на месте каждой жертвы нарисована роза. Среди этих роз - негде поставить ногу. Как это читать? От этого трясет. Солдаты в форме с оптическими винтовками, они что, автоматически превращаются в зомби? Это игра такая? Сотни тысяч - не жертва. Один - трагедия.

Не знаю, как тут не свалиться в пафос, потому что тут или громкими словами, или шепотом. Так вот я шепотом. Остановите войны. Не убивайте детей. Вообще никого не убивайте. Чувак, представь, что это твоя мама в оптическом прицеле, не стреляй, это просто.

Я, наверное, слишком сухо о книге, и все не о том пишу, но у меня таки кураре. Молчание.

Так кто же мы Овцы или Волки?!...

В этой книги слишком много боли…слишком… Она переливается через края, такая густая и липкая… хочется не запачкаться… остаться равнодушным, отстраненным… нет! накрывает волной, а потом еще одной и еще. Здесь слишком много страха и безнадежности Джемма рассказывает о продолжительном отрезке своей жизни, который ей пришлось «аккуратной вырезать и спрятать» в дальний уголок ее памяти. В такой дальний, что бы никто не увидел даже его тени. Она самая рядовая итальянка. У нее заботливые родители и обеспеченный жених. Но одна поездка в Сараево меняет ее жизнь круто… выворачивает наизнанку. Там она обретает свою любовь - Диего - молодой и увлекающийся фотограф. Никакой надежности и благоустроенности. Зато безграничная любовь, чистая и манящая.

Джемма и Диего построили замечательную и крепкую семью, но для полноты … для идеала и не хватает ребенка. Вот тут у них возникают трудности, но Джемма не хочет смериться с судьбой…не хочет быть ведомой овечкой. Зациклившись на проблеме и не находя выхода, она перестает радоваться жизни. Она вынашивает свое горе как младенца. Холить его и лелеет. Растить его и удобряет своей тоской. Она может раздражать своей депрессией, она может бесить своим недовольством жизни. Но я не могу ее осуждать, не могу не любить и не жалеть. После того, во что она своими руками превратила свою благополучную жизнь просто не могу… и всё. Судьба или случай сыграли с ней такую злую шутку?! Главная героиня попадает или точнее намеренно приезжает в самый эпицентр, в самый разгар войны в Сараево.

Про войну можно писать по-разному. Но то, что пишет он ней Маргарет – это страшно…нет…жутко ... даже нет таких слов, что бы передать мои чувства. Мне Хотелось, что бы кто-то читал эти строчки по всему миру из каждого телевизора, с каждой радио волны. Хотелось видеть глаза слушающих, удостовериться, что они действительно слышат и понимают о чем им говорят. Я никогда не пойму и не найду оправдания человеческой жестокости.

Я не могу найти точный ответ - о чем эта книга?! Может быть о волках, которые достигают своей цели любыми путями и приносят в жертву овец. Или про овец, что поддаются и смиряются с судьбой. Но их вина лишь в том, что живут по воле совести и велению сердца, склонив голову перед перед неизбежностью.

Может автор хотел рассказать о любви мужчины и женщины – такой редкой , что можно засомневаться, но такой преданной и чистой, что хочется верить.

А может эта книга о детях?! О не родившихся и таких долгожданных. А том, как мамы плачут над своими пустыми животами, как с завистью смотрят на чужие коляски. О детях что родились, но которых мы не можем защитить. Их убивают как зайчиков на охоте. Закидывают гранатами и бомбами, наводят снайперскую винтовку. Зачем мы просим у Бога подарить нам чудо рождения ребенка. если не в состоянии их защищать?! Выруби все, черт побери, чего ты ждешь, Боже? Погаси солнце, сбрось с неба планету, черную, как сердца браконьеров в галстуках. Пусть раз и навсегда воцарится тьма. Упраздни добро, ибо зло поселилось у него в карманах. Прямо сейчас. В эту секунду. Потому что в эту самую секунду кто-то покушается на ребенка. Спаси последнего. Выруби все, Боже. Не жалей нас, не оставляй свидетелей

Маргарет Мадзантини сказала о том, что должен видеть, замечать, знать и помнить каждый человек нашей планеты: Когда зациклен на своем горе, совершенно не замечаешь ничего вокруг...а кому-то рядом может быть намного хуже...может быть даже в стократ больнее.

Показала как могут любить мужчины…и они могут!

Как порой муки совести, жалость и сострадания становятся сильнее самой безумной, безграничной любви.

В книге прекрасно показано - понимают весь ужас войны только те, кому довелось пережить этот ад..

чтобы помнили...

С этого холма стреляли снайперы, издевались над жертвами, простреливая руку, ногу… Некоторые целились в яички, в женскую грудь — убить всегда успеется, времени предостаточно, вот они и развлекались. «Это как в кроликов стрелять…» — говорил в интервью один из них. Он не чувствовал за собой вины, даже не понимал, откуда такой интерес к его персоне. При этом он не был сумасшедшим, или садистом, или кем-то еще. Просто у него пропало ощущение ценности жизни. Жалость умирает с первым убитым тобой человеком

С гор достигают долины леденящие душу истории. На выходные к четникам присоединяются довольно странные добровольцы. Люди приезжают из-за границы, чтобы поразвлечься. Метким стрелкам надоели симуляции, картонные фигуры. Сараево теперь — огромный открытый полигон. Охотничий заповедник.

Яркие прилавки, аккуратно разложенный товар… в глубине рынка — длинный перечень имен на серой каменной стене. Люди, вырванные из жизни все разом, в одно мгновение, в тот самый миг, когда ангел смерти взмахнул крыльями.

11 541 красных стульев в городе Сараево в память о жертвах осады Сараево в 20-ю годовщину начала Боснийской войны.

…Хватаюсь за корешок книги, которая почему-то пугает меня своим присутствием на полке уже больше года, и говорю себе: «Не глупи, маленький вклад, да и давний совет». Через несколько дней понимаю, что к такой истории невозможно подготовиться, даже пропустив через себя тысячу книг, даже заранее зная о той беде, что притаилась за мягким переплетом. …В первых числах декабря сетую на то, что выпала к чтению непраздничная история – так мало тепла и добра, так много трагедий на страничный метр. Почти в середине месяца, перевернув последнюю страницу уже этой книги, не могу избавиться от ужаса, колючим клубком застрявшего в груди. Предыдущая боль кажется лишь каплей в том море эмоций, что накрывает волнами сейчас. …Фыркаю над описанием первого поцелуя «Наши языки – две улитки, переползающие площадь». Сравнение отдает пошлостью бульварного дамского романа. Главы… нет, целую жизнь спустя, вижу сквозь вязь слов, как люди осажденного Сараево собирают улиток, выползших после дождя на асфальт, и радуются тому, что еще живы, и хочу биться головой об стену, кричать…. Но старый Йован, сербский еврей, известный биолог уже выходит на улицу посмотреть на останки своего города. Навстречу снайперу, раскрыв руки, как ангел – крылья.

Можно ли красиво рассказать о страшном? Наверно, можно, но все, что я сейчас могу, - собирать осколки. К одному фрагменту прикладывать другой и снова, снова поражаться, как все в очередной раз поменялось… Годы чтения вырастили во мне самонадеянного читателя. Только казалось, что я разобралась, кто заслуживает сочувствие, а кто осуждение, и снова получала удар под дых. Знаете, когда я поняла, что со мной приключилась еще одна тяжелая, болючая и важная история? Когда муж по привычке перед сном спросил: «Ну как тебе книга?» и меня просто вынесло. Я говорила и говорила, не могла закрыть рот. О Джемме, о Диего, о Сараево, о том, что я вот, дурочка, знала-то о нем не больше, чем Пьетро перед полетом. Да мне был всего год, когда все началось, и четыре, когда закончилось, но разве не кощунство быть настолько не осведомленной? Это мне-то, все также восторженно влюбленной в город, переживший Блокаду? Большие трагедии всегда складываются из миллиона маленьких. Джемма и Диего. Молодые, дерзкие, беззаботные, порывистые. Жить и любить здесь и сейчас, переписав судьбу. Сорить деньгами, чтобы украсить миг. Шагать в сумерках по усталой улице следом за цепочкой затухающих витрин, обнимая рукой-крылом дорогого человека… А вот еще мечтать о том, как природа одарит такими же глазами, улыбкой, характером, как у возлюбленного, ваше продолжение, ваше дитя и терять, терять, терять. Терять мечты, отвагу, принципы, мораль, мудрость в кипах справок, подтверждающих раз за разом один и тот же страшный диагноз – бесплодие. Их личная война с обстоятельствами была кровопролитной. Говорят, возвращение к началу помогает найти ответ. В Сараево – город, что соединил их судьбы, они попали случайно, без капли умысла и почти без надежды, а он протянул руку помощи, предложил решение… Последний дар перед тем, как встретить свою страшную весну 92-го года. Шестнадцать лет спустя Джемма припомнит все, что произошло тогда. Как город, где минареты кутались в облака, а купола православных и католических храмов блестели на солнце, погрузился в хаос и грязь, как распускались на дорогах кровавые розы Сараево, как еще недавний друг, знакомый, сосед становился врагом, как обстреливали Аллею смерти и каждый открытый участок, как не щадили ни стариков, ни детей, как насиловали женщин и девочек. Услужливая память вопреки здравому смыслу воскресит и серый пепел, что оседал на плечи, когда горела Национальная библиотека, и кровавое месиво на улице Васы Мискина, где на мирную толпу были сброшены гранаты (упаси вас бог от просмотра фотографий), и холодное безразличие спасителей из ООН, и журналистов, жаждущих сенсаций и наживы, и пустые глазницы домов, и окна, затянутые полиэтиленом, и голод, и жажду. Лица близких и далеких, тех, кто снится ночами, но никогда уже не обнимет. В этом городе умирали Надежда, Вера, Любовь. В этом городе родился ее сын. Я не люблю читать о войне. От этой памяти мне физически больно, и когда в прекрасном городе на Неве в рамках проверки системы громкоговорителей включают метроном, по спине предательски бегут мурашки, а взгляд непроизвольно обращается к небу. Распад Югославии и Боснийская война произошли спустя 50 лет после Второй мировой войны. Как быстро все забылось! История написана прекрасным языком, но в него не окунаешься, в нем захлебываешься. Все эти емкие сравнения, все эти образы бьют наотмашь. Нет! Это не просто книга, это настоящий литературный памятник и отчаянию женщины, мечтающей и не способной стать матерью, и всем тем войнам, гласным и негласным, которых не должно быть на Земле. Это пуд горечи, страха и боли, ломающий спину. Маленькая столица Боснии и Герцеговины выжила, но не воскресла. Нельзя оживить мертвого человека. Замазав выбоины от обстрелов на стенах, восстановив здания и мосты, не перечеркнешь прошлое, не вернешь ни в чем не повинных людей. Наш удел прост. Знать, помнить, не забывать.

...Удивляюсь Диего. Очаровываюсь Диего. Грущу с Диего. Разочаровываюсь в Диего. Ненавижу Диего. Снова удивляюсь Диего. Восхищаюсь Диего. Закрываю рукой рот, не плачу.