Тысячелетнее царство (300-1300). Очерк христианской культуры Запада

Удивительная книга. Несмотря на то, что медиевистика - крайне далёкая от моих научных интересов область, когда я увидел новость о выходе этой книги (то ли на, простите, "Афише", то ли где-то рядом), я тут же её заказал, поскольку философия Средних веков у меня, мягко говоря, хромает, а тогда выдался удобный случай подтянуть знания.
Мне пришлось очень долго её читать - сессия, отдых, все дела - но я не то что не пожалел, я получил огромное удовольствие. Знаете, автор, как мне кажется, очень чётко представил себе аудиторию, и крайне последовательно написал под неё. Ни одного неясного места, ни одного пропущенного толкования (несмотря на парочку терминов, к которым нет пояснений), всё терпеливо и ясно разобрано. Стиль изложения действительно очень приятный и прямо сподвигает пройтись по библиографии в поисках продолжения. У Воскобойникова прекрасно сбалансированы теории других медиевистов с критикой в их адрес; получается некая точка зрения, крайне внимательная к изучению деталей и их толкованию, и при этом - довольно объективная.
Что касается содержания - "Тысячелетнее царство" представляет собой описание идей, пронизывающих искусство и культуру Средневековья, и примеров к ним. Автор подробно объясняет механизмы мышления, свойственные средневековому уму, и в этом плане книга вообще лично для меня оказалась откровением. (У Пастуро они описаны ещё проще, но не настолько подробно.) Здесь очень много цитат из ключевых философских произведений, и автор не пожалел времени объяснить место некоторых философов в культурном пространстве Средних веков, а также их влияние, что важно, особенно если почти не знать философию в лицах. Вместе с обильным количеством иллюстраций книга производит впечатление очень и очень положительное.
Очень трогательно, я считаю, у Воскобойникова получилось поговорить о методах исследования и положении дел медиевистики в наше время. На мой взгляд, всегда классно, когда читателя принимают за одного из "своих" и делятся с ним проблемами той или иной области, потому что это настраивает на критическое чтение.

Хочется порекомендовать всем - философам, культурологам, историкам, антропологам и прочим причастным (или вовсе непричастным), хотя сама книга, как ни странно, - ни то, ни другое, ни третье, а их пересечение, захватывающее и заставляющее задуматься: а сколько в нас осталось от средневекового человека?

Эта книга подкупает свободой повествования и стилистическим единством, чему в немалой степени способствует тот факт, что переводы текстов средневековых авторов сделаны самим автором. Переводы, видимо, настолько важная часть этой книги, что автор счел необходимым посвятить их принципам и состоянию дел в этой области заключительный текст книги. Как выясняется, дела обстоят не лучшим образом. И, увы, далеко не все значимые тексты этого периода введены переводчиками в оборот русской культуры. Читателям, не владеющим латынью, приходиться довольствоваться отрывками, что для истории культуры совсем не новость. Впрочем, иногда отрывок может заключать в себе ничуть не меньшую интеллектуальную энергию, чем сам текст. Как, например, этот: «Архитектура, как и другие связанные с ней виды искусства (скульптура, витраж, станковая живопись), не иллюстрировали какие-либо доктрины религии, политики или философии, но участвовали в их создании». В книге автор идет к этой мысли долгим путем, подробно разглядывая и прочитывая дошедшие до нас объекты средневековой материальной культуры. Этот процесс способен ввести в состояние интеллектуального гипноза, когда ты, пораженный многообразием текстов, изображений, зданий и той глубиной, которую они в себе заключают, вдруг забываешь, что они созданы едва ли не в самый романтический период истории христианской церкви, еще не разделенной на западную, восточную и протестантскую, когда богословы без оглядки впитывали в себя философию Платона и Аристотеля, допускали возможность переселения душ, отделяли добро от зла через ангелологию и демонологию и упражнялись в теодицее. И не жажда людской славы двигала ими, а «диалог с Божеством, поиск своего собственного места — но не только и не столько под солнцем, среди людей, а в небесных чертогах».

Книга удивительным образом подходит и для тех, кто совсем ничего не знает о средневековой культуре, и для тех, кто "в теме". Подкупает, в первую очередь, ее стройность: материал разбит на темы, уже внутри которых очерчиваются какие-то хронологические рамки. Обширная библиография даст возможность изучить какие-то темы глубже. Но главным достоинством книги, на мой взгляд, является то, что она ненавязчиво, но внятно развенчивает некоторые стереотипы о Средних веках, которыми полон всякий неспециалист.

Эта книга подкупает свободой повествования и стилистическим единством, чему в немалой степени способствует тот факт, что переводы текстов средневековых авторов сделаны самим автором. Переводы, видимо, настолько важная часть этой книги, что автор счел необходимым посвятить их принципам и состоянию дел в этой области заключительный текст книги. Как выясняется, дела обстоят не лучшим образом. И, увы, далеко не все значимые тексты этого периода введены переводчиками в оборот русской культуры. Читателям, не владеющим латынью, приходиться довольствоваться отрывками, что для истории культуры совсем не новость. Впрочем, иногда отрывок может заключать в себе ничуть не меньшую интеллектуальную энергию, чем сам текст. Как, например, этот: «Архитектура, как и другие связанные с ней виды искусства (скульптура, витраж, станковая живопись), не иллюстрировали какие-либо доктрины религии, политики или философии, но участвовали в их создании». В книге автор идет к этой мысли долгим путем, подробно разглядывая и прочитывая дошедшие до нас объекты средневековой материальной культуры. Этот процесс способен ввести в состояние интеллектуального гипноза, когда ты, пораженный многообразием текстов, изображений, зданий и той глубиной, которую они в себе заключают, вдруг забываешь, что они созданы едва ли не в самый романтический период истории христианской церкви, еще не разделенной на западную, восточную и протестантскую, когда богословы без оглядки впитывали в себя философию Платона и Аристотеля, допускали возможность переселения душ, отделяли добро от зла через ангелологию и демонологию и упражнялись в теодицее. И не жажда людской славы двигала ими, а «диалог с Божеством, поиск своего собственного места — но не только и не столько под солнцем, среди людей, а в небесных чертогах».