Белый негр. Поверхностные размышления о хипстере

Именно на этом безрадостном фоне и зародился феномен американского экзистенциалиста — хипстера, человека, осознающего, что коль скоро общество вынуждено жить в страхе перед мгновенной гибелью в ядерной войне, сравнительно быстрой смертью от рук государства, выступающего в роли l'univers concentrationaire, или же, в противном случае, обречено на медленное умирание под воздействием удушающего всякий творческий или бунтарский порыв конформизма (навряд ли программы по борьбе с раком будут спешить с изучением степени вредоносного влияния конформизма на человеческий разум, сердце и печень), и если удел человека двадцатого века — жить в обнимку со смертью смолоду и вплоть до преждевременно приходящей старости, то единственным достойным ответом будет принять предлагаемые смертью условия игры, воспринять её как непосредственную ежеминутную опасность, устраниться от общества, отказаться от своих корней и отправиться в неизведанное, отдавшись воле бунтарских императивов собственного Я.

Чтобы стать экзистенциалистом, надо обрести понимание самого себя, своих желаний, своего гнева и тревоги, своей тоски — чем она рождена, что могло бы ее утолить. Человек слишком цивилизованный сделается экзистенциалистом лишь ради моды и изменит этой позиции, когда мода пройдет. Настоящий экзистенциалист (пусть Сартр этого не признает) — это по необходимости человек религиозный, сознающий свое "назначение", в чем бы оно ни заключалось, ибо жизнь, направленная верой в необходимость действия, — жизнь, построенная на признании, что главный побудительный фактор существования есть поиск, чьи цели полны смысла, хотя и таинственного; вести такую жизнь невозможно, если эмоциями, которыми она движется, не руководит глубокое убеждение.

Если же коллективная жизнь какого-то поколения приобретает слишком насыщенный темп, "прошлое", посредством которого принадлежащие к этому поколению определяют характер своего функционирования в мире, становится не тридцатилетней, а, скажем, 100-летней или 200-летней давности. А поэтому нервная организация вынуждена выдерживать такие перегрузки, когда сублимация с компромиссами исключена, тем более что столь ей необходимые ценности среднего сословия в наше время фактически обанкротились, перестав существовать в качестве ценностей, не вызывавших ни сомнения, ни противоречивых чувств.

хипстеризм как жизненная философия потаенных сфер американского бытия, видимо, многим обязан джазу, стремительно вторгшемуся в культуру, чтобы оказывать неочевидное, но всестороннее воздействие на поколение, росшее под знаком авангарда, — послевоенное поколение искателей приключений, которые, кто осознанно, кто силою диффузии, впитали в себя уроки разочарования и отвращения, господствовавших в 20-е годы, уроки времен мирового кризиса и мировой войны. Разделяя общее неверие в ценности того круга людей, у которых много денег и реальный контроль над многими вещами, они испытывали почти столь же стойкое неверие и в обладавшие прочностью монолитов идеалы уверенного в себе самца, крепко налаженной семьи, образцовых отношений между мужчиной и женщиной. Интеллектуальные истоки этого поколения можно проследить, вспомнив, как много для него, каждая по-своему, значили такие фигуры, как Д.Г. Лоуренс, Генри Миллер и Вильгельм Рейч , но в столкновении с реальными фактами жизни еще более пригодной для него оказывалась немудрящая философия Хемингуэя, когда тому удавалось преодолеть свой снобизм парвеню и гурманство позера: в скверном мире, повторял он снова и снова, невозможны ни любовь, ни милосердие, ни добро, ни справедливость, если человек утрачивает мужество, — и разве не об этом свидетельствовала действительность? А еще более отвечало умонастроению этих искателей приключений хемингуэевское кредо: то, что вызывает у тебя ощущение блага, по этой причине и есть Благо.

Так что не приходится удивляться, отчего эта вот часть поколения потянулась к опыту негра, когда она о себе заявила во многих городах Америки — в Нью-Йорке, разумеется, и в Новом Орлеане, и в Чикаго, в Сан-Франциско, Лос-Анджелесе, а также в таких американских городах, как Париж и Мехико. А в таких местах, как Гринич-вилледж, тройственный союз приобрел завершенность: человек богемы и юный правонарушитель сошлись лицом к лицу с негром, после чего хипстер стал фактом американской жизни.