Mon oncle Benjamin

Я хорошо знаю, что судейские более чувствительны к репутации Бога, чем Он сам; вот именно это я и нахожу дурным. На каком основании эти люди в черных мантиях присвоили себе право мстить за оскорбления, нанесенные лично Богу? Имеют ли они доверенность с подписью «Иегова», которая им это позволяет?
Неужели вы верите, что Бог ликует, когда полиция нравственности берет в свои руки его громы и молнии меч и беспощадно метает их в тех, кто имел несчастье сказать о Нем несколько неточных слов? Более того, откуда вообще эти господа знают, что Он обиделся? Он же здесь, присутствует в суде, распят на кресте над головами судей, удобно устроившихся в креслах. Пусть допросят Его, если Он подтвердит их правоту, я признаю свою вину.

Вырастить и воспитать ребенка требует больших расходов, и не у каждой хватает на это средств. Только бедняк может позволить себе роскошь быть многодетным. Известно ли вам, что содержание кормилицы стоит столько же, сколько кашемировая шаль? Малыш растет быстро, появляются раздутые счета содержателей пансионов, счета сапожников, портного. Наконец, младенец превратился в мужчину, у него пробиваются усы, он — кандидат наук, и вы не знаете, что с ним делать дальше. Чтобы избавиться от него, вы покупаете ему какую-нибудь хорошую должность, но вскоре по векселям, предъявляемым со всех сторон, вы понимаете, что эта должность приносит вашему ученому только пригласительные билеты. Вам приходится содержать его вплоть до тридцати лет, а иногда и позже, оплачивая его лайковые перчатки, гаванские сигары и любовниц… Право, если бы нашлись приюты для двадцатилетних, как они имеются или, вернее, имелись для маленьких детей, то, уверяю вас, они были бы переполнены.

Почему вы так торопитесь окрестить вашего ребенка? Ведь он не гусиный паштет и не майнцский окорок, который, если его не присолить, может испортиться. Подождите, когда ему исполнится двадцать лет, и он сам будет отвечать за свои поступки, и если ему тогда понадобится мое поручительство, то я, зная его, буду знать и как мне поступить. До восемнадцати лет ваш сын не имеет права служить в армии, до двадцати одного — заключать гражданские сделки, до двадцати пяти — жениться без согласия родителей, а вы хотите, чтобы он в возрасте девяти дней выбирал себе религию.

Всякое зло в этом мире уравновешивается счастьем и всякое явное счастье — скрытым злом. Бог располагает тысячью возможностей поддерживать в мире равновесие. Один имеет возможность есть вкусный обед, зато у другого прекрасный аппетит, и таким образом внесено равновесие. Богачу бог подарил богатство, но и страх потерять его, а бедняка он наградил беспечностью. Послав нас в эту юдоль скорби, он снабдил всех более или менее одинаковой поклажей бед и счастья. Поступи он иначе, он был бы несправедлив, ибо все мы — его дети.

Что значит жить? Вставать, ложиться, завтракать, обедать и завтра начинать все сначала. Когда сорок лет тянешь эту лямку, то начинаешь понимать нелепость подобного существования.

Люди похожи на тех зрителей в театре, которые, кто сидя на бархате, кто прямо на деревянных скамьях, большинство же просто стоя, присутствуют каждый вечер на одном и том же драматическом представлении, зевая до того, что рискуют вывихнуть себе челюсть. Все согласны с тем, что это смертельно скучно, что лежа в постели они чувствовали бы себя гораздо удобней, однако ни один не покидает своего места.

Жить, стоит ли для этого открывать глаза? Завершить все наши начинания суждено не нам. Дом, который мы строим, перейдет к нашим наследникам, халат, так заботливо простегиваемый нами, чтобы лелеять нашу старость, пойдет на ватничики для наших внуков. Мы говорим себе: «Вот день окончен», — мы зажигаем лампу, разводим огонь в камине и готовимся провести уютный и приятный вечер у камелька: тук! тук! Кто-то стучит в дверь. Кто там? Смерть: пора собираться в дорогу. Когда мы чувствуем волчий аппетит молодости, когда кипим отвагой и кровь играет, как вино, мы — бедны; когда же все зубы выпали и желудок не варит, мы — миллионеры. Мы едва успеваем сказать женщине: «Люблю тебя», как она уже дряхлая старуха. Царства, не успев окрепнуть, рушатся: они подобны муравейникам, которые с такими громадными усилиями возводят жалкие насекомые; недостает только последней соломинки, чтобы закончить их, как бык широким копытом или телега колесом сокрушают их. То, что вы именуете растительным слоем земной коры, это тысячи и тысячи саванов, наложенных друг на друга сменяющимися поколениями. Все эти, так громко звучащие в устах людей имена столиц, монархов, генералов, все это лишь отголоски прежнего величия. Вы и шагу ступить не можете без того, чтобы не поднять вокруг себя праха тысячи вещей, разрушенных еще до своего завершения.