On the Move: A Life

В середине 1960-х годов я написал некоторое количество более специальных работ для таких журналов, как «Неврология» и «Acta Neuropathologica», и утечек в новостные агентства не было. Но теперь, подняв тему «пробуждений» своих пациентов, я вступил в более обширную область и столкнулся с весьма деликатной, даже двусмысленной проблемой различия между тем, что можно говорить, а что говорить нельзя.

Конечно, я не смог бы написать «Пробуждения» без поддержки и разрешения самих пациентов, которых не оставляло чувство, что общество их бросило и забыло; они хотели, чтобы все узнали их истории. Тем не менее, после истории с «Дейли ньюс» я сомневался, стоит ли мне печатать «Пробуждения» в Штатах. Но одна из моих пациенток проведала о выходе английского издания и написала об этом Колину. Тот послал ей экземпляр. Так всем все стало известно и в США.

28 июня 1973 года (день выхода в свет «Пробуждений») «Слушатель» опубликовал превосходную рецензию на мою книгу, написанную Ричардом Грегори, и в том же выпуске мою собственную статью о Лурии (мне предложили написать рецензию на книгу «Человек с разбитым в осколки миром», а потом расширить рецензию, включив материал по всем трудам А. Р. Лурии). Через месяц я получил письмо от самого Лурии.

Позже Лурия писал, как, будучи девятнадцатилетним молодым человеком, организовавшим общество, высокопарно названное «Казанской психоаналитической ассоциацией», он получил письмо от Фрейда (который не догадывался, что пишет юнцу). Лурия был чрезвычайно взволнован этим письмом; я чувствовал подобное же волнение, получив письмо от Лурии.

Он поблагодарил меня за статью и подробно остановился на всех поднятых мной вопросах, указывая вежливо, но ясно и четко, в чем, как он думал, я был неправ.

Через несколько дней я получил очередное письмо, где Лурия писал о том, что получил экземпляр «Пробуждений», посланный ему Ричардом:

Мой дорогой доктор Сакс!

Я получил “Пробуждения” и сразу же с большим удовольствием прочитал. Я всегда был уверен, что хорошее клиническое описание истории болезни играет определяющую роль в медицине, особенно в неврологии и психиатрии. К сожалению, способность к описанию, которая была столь обычной для великих неврологов и психиатров девятнадцатого века, ныне почти утрачена, возможно, потому, что механические и электрические приборы теперь заменили изучение личности. Ваша отличная книга показывает, что важная традиция изучения клинических случаев может быть возрождена, и со значительным успехом.

Спасибо за замечательную книгу.

А. Р. Лурия.

Я почитал Лурию как основателя нейропсихологии и «романтической науки», и его письмо подарило мне огромную радость и нечто вроде интеллектуальной уверенности, которой раньше я не ощущал.

Смерть матери была самым разрушительным ударом, который я перенес за свою жизнь, – я потерял человека, с которым у меня установились самые глубокие и самые ценные взаимоотношения. Читать что-то мирское я не мог. Перед тем как отправиться спать, я брал в руки либо Библию, либо «Обращения» Джона Донна. Когда дни скорби завершились, я остался в Лондоне и вернулся к работе, но в мыслях моих были только смерть матери и «Обращения» Донна. В этом настроении я и написал последние, в значительной степени аллегорические разделы «Пробуждений» – с чувством и в тональности, которых до этого времени я не знал.

Особенно меня тронуло то, что пациенты и студенты матери вспоминали ее с такой живостью и с таким чувством; я видел ее их глазами – как врача, преподавателя и рассказчика. Говоря о ней, они напомнили мне и о том, что я сам являюсь врачом, преподавателем и рассказчиком, и это в еще большей степени приблизило меня к матери, добавив новое измерение в наши отношения. Именно тогда я почувствовал, что обязан завершить «Пробуждения» как последнюю дань ее памяти. С каждым днем шивы во мне росли и укреплялись чувства умиротворенности и сдержанности, понимания того, что имеет действительное значение, а также аллегорические измерения категорий жизни и смерти.

Когда я был ребенком, она (мать) часами читала мне вслух, и из ее уст я впервые услышал Диккенса, Троллопа и Д. Г. Лоуренса; теперь же она хотела, чтобы я ей читал – полную историю того, что она слышала в кусках и отрывках. Она слушала внимательно, эмоционально, но всегда была готова и покритиковать; при этом она исходила из собственных представлений о том, что клинически достоверно, а что нет. С противоречивыми чувствами мать терпела мои отклонения от выбранного курса, мои шатания, а высшей ее оценкой было «звучит правдиво»!

С возрастом годы начинают накладываться один на другой, но 1972-й четко врезался в мою память. Предыдущие три года были временем необычайно напряженным; оно было наполнено работой с пациентами, которые то пробуждались, то вновь проваливались в темноту, – такой опыт не дается дважды за жизнь, редко кому он дается и один раз. Ценность и глубина этого опыта, его объем и разнообразие понуждали меня каким-то образом выразить его, но я не мог найти подходящую форму, в рамках которой объективность науки сочеталась бы с чувством причастности, близости по отношению к пациенту, а также с ощущением совершающегося перед твоими глазами истинного чуда (а иногда – и настоящей трагедии). В 1972 год я вошел с чувством полнейшей неудовлетворенности, совершенно не зная, удастся ли мне когда-нибудь воплотить свой опыт во что-нибудь целостное, придать ему органическое единство и форму.

Я по-прежнему считал Англию своим домом, а двенадцатилетнее пребывание в Штатах – затянувшимся визитом. И я понял: чтобы что- то написать, я должен вернуться домой. Под «домом» я подразумевал многое: сам Лондон, большой, беспорядочно устроенный дом на Мейпсбери-роуд, где я родился и где по-прежнему жили вместе с братом Майклом мои семидесятилетние родители, а также Хэмпстед- Хит, где я играл ребенком.

На каком-то этапе отделение неврологии попросило меня протестировать студентов и определить их рейтинг в группе. Я подал соответствующую ведомость, где всем студентам поставил высший балл – «А». Руководитель отделения был возмущен:

– Как это у всех может быть «А»? Это что, шутка?

Я ответил, что никакой шутки нет. Просто чем больше я узнавал своих студентов, тем более уникальным казался мне каждый из них. И мои «А» совсем не были попыткой установить некое ложное равенство, наоборот, это была оценка своеобразия и неповторимости каждого из студентов.

Все богатство личности студента, как и личности больного, нельзя свести к цифре или оценке. Я же оценивал студентов, исходя из того, что видел в разнообразных реальных ситуациях, где они демонстрировали не поддающиеся никаким измерениям сочувствие, озабоченность, ответственность и способность к суждению.

Студентам я представлял только тех больных, кого хорошо знал и

кто соглашался на то, чтобы его опрашивали и осматривали студенты.

Некоторые из моих больных были прирожденными учителями.

Например, Голди Каплан, у которой была редкая врожденная

дисфункция спинного мозга, говорила студентам:

– Не пытайтесь запомнить слово «сирингомиелия» по своим

учебникам. Думайте обо мне. Посмотрите на ожог на моей левой руке

– я прислонилась к батарее, а боли не почувствовала. Вспоминайте,

как меня крючит, когда я сижу в кресле, с каким трудом я говорю,

потому что мой сиринкс начинает касаться мозгового ствола.

Сирингомиелия – это я! Помните обо мне!

И студенты помнили. Некоторые из них, когда многие годы спустя

писали мне, вспоминали Голди и говорили, что она так и стоит до сих

пор перед их мысленным взором.

Лурия снискал всемирную славу как основатель нейропсихологии. Но он полагал, что его богатейшие описания случаев из практики не менее важны, чем его теоретические работы по нейропсихологии. Метод Лурии – породнить классическое и романтическое начала, науку и искусство повествования – стал и моим методом, а его «маленькая книжка», как он всегда ее называл («Ум мнемониста» насчитывает всего сто шестьдесят страниц малого формата), изменила и фокус, и направление моей жизни, став моделью не только для «Пробуждений», но и для всего, что я впоследствии написал.

Летом 1969 года, после того как я, не останавливаясь ни на день, много месяцев по восемнадцать часов в сутки работал с больными постэнцефалитным синдромом, в состоянии крайней усталости и возбуждения я отправился в Лондон. Вдохновленный «маленькой книжкой» Лурии, шесть недель я провел в доме родителей, где и описал первые девять случаев из практики, которые стали основой «Пробуждений». Когда же я предложил этот текст своему издателю «Фаберу и Фаберу», мне было сказано, что книга им не интересна.