On the Move: A Life

Я воевал с «Ногой» еще несколько лет и наконец в январе 1983 года, через девять лет после того, как начал работу, отправил законченную рукопись Колину. Разделы рукописи (каждый) были аккуратно отпечатаны на бумаге разных цветов, хотя весь текст насчитывал в этом варианте более трехсот тысяч слов. Колин пришел в ярость, увидев, какого размера получилась книга, и ее редактирование заняло фактически весь 1983 год. Окончательная версия была сокращена до одной пятой части оригинального варианта, до каких-то пятидесяти восьми тысяч слов.

Тем не менее, передав книгу Колину, я испытал настоящее облегчение. Все эти годы меня терзало суеверное чувство, что несчастный случай, произошедший со мной в 1974 году, может повториться, пока я не издам «Ногу», – сделав это, я совершу обряд самоочищения, и злой дух, который сидит во мне, ежеминутно готовясь подставить ножку, перейдет в книгу и оставит меня в покое. Но теперь я это сделал, опасность отступила, и я мог облегченно вздохнуть.

Наше подсознательное гораздо хитрее, чем мы думаем, и десять дней спустя (в Бронксе был холодный день, и всюду образовалась наледь) мне удалось упасть особо неуклюже, повторив примерно то, что случилось со мной тогда в Норвегии.

Ян, как и Кристина – женщина без тела, – страдал от неизлечимой сенсорной невропатии. Когда он был полным жизни девятнадцатилетним юношей, вирус полностью лишил его способности к проприоцепции во всем теле ниже головы. Большинство людей в столь странной ситуации едва способны контролировать свои конечности и обречены либо ползать, либо сидеть в коляске. Но Ян нашел массу удивительных способов справляться со своим положением и вести достаточно нормальный образ жизни, несмотря на свою невропатию.

Большинство из того, что мы делаем автоматически, происходит без необходимости сознательного контроля. Ян же мог всем этим управлять исключительно сознательно, намеренно. Когда он сидел, то приказывал себе сидеть прямо и не падать вперед; когда он шел, фиксировал колени и внимательно отслеживал процесс передвижения. Лишенный «шестого чувства» проприоцепции, он заменил его наблюдением и постоянным мониторингом всего происходящего с его телом.

Подобные вопросы вряд ли могут возникнуть в процессе нормального течения жизни: проприоцепция всегда с нами, она никак себя не обнаруживает и просто спокойно управляет всеми движениями, которые мы совершаем. Не уверен, стал бы я думать о проприоцепции, если бы сам не пережил то странное и тревожащее меня состояние, о котором (как раз в то время, когда Джонатан приехал в Нью-Йорк) я пытался писать в «Ноге» – состояние, в значительной степени проистекавшее из нарушения проприоцепции, нарушения столь серьезного, что я не мог определить, где находится моя левая нога, не посмотрев на нее, – только так я мог понять, что она «моя».

Аутизм в ту пору не был в центре внимания врачей, но меня он интересовал, и я принял предложение главврача. Мне понравилась моя новая работа, хотя состояние больных глубоко опечалило. Неврологи чаще, чем прочие специалисты, имеют дело с трагическими случаями, с людьми, чьи неизлечимые хронические недуги заставляют их немилосердно страдать. Для работы в таких палатах, помимо способности к сочувствию и состраданию, требуется и навык некой отстраненности – иначе врач начнет слишком тесно отождествлять себя с пациентом.

... я работал консультантом в Психиатрическом центре Бронкса, более известном как Психиатрический центр штата Бронкс, где раз в неделю проводил неврологические обследования. Я осматривал больных шизофренией или депрессивно-маниакальным психозом, чтобы определить, нет ли у них проблем и по части неврологии. Как и у моего брата Майкла, у пациентов, принимающих транквилизаторы, часто наблюдались нарушения двигательной функции (паркинсонизм, дистония, поздняя дискинезия и т. д.), и эти нарушения не исчезали еще долгое время после того, как вызывавшие их проявление препараты бывали отменены. Я беседовал со многими пациентами, которые говорили, что вполне готовы мириться со своим умственным расстройством, но не с двигательным, которым мы их одарили.

Также я наблюдал пациентов, чьи психозы или шизотипические расстройства были вызваны (или отягощались) неврологией. В дальних палатах Психиатрического центра я обнаружил несколько больных с недиагностированным или неверно диагностированным постэнцефалитным синдромом, а также больных с опухолью мозга и дегенеративными болезнями мозга.

Почти все пациенты тепло встретили Дункана и поняли, что он представит их в фильме с предельной объективностью и сдержанным сочувствием, а также найдет четкое равновесие между клиническим и человеческим аспектами их бытия. Когда я увидел, как скоро возникло взаимопонимание и взаимное уважение, я согласился на съемки, и Дункан, уже с командой, на следующий месяц вернулся. Некоторые из пациентов, естественно, не хотели становиться героями фильма, но большинство из них чувствовали, насколько это было важно – показать, что они тоже люди, которые в силу обстоятельств вынуждены жить в невероятно странном мире.

Дункан вставил в фильм фрагменты, снятые мной в 1969 году на пленку «Супер-8», где показано, как больным дают леводопу, как они пробуждаются от болезни и как некоторые из них потом испытывают самые странные последствия. Потом он добавил трогательные беседы с пациентами, где они вспоминают эти события и говорят, что после многолетнего беспамятства, долгого отсутствия в этом мире они наконец по-настоящему живут.

Отношения между больным и доктором настолько конфиденциальны, что о них непросто даже писать, поскольку ты нарушаешь эту конфиденциальность. Правда, можно поменять имена, место, некоторые детали. Подобный «камуфляж» невозможен в документальном фильме, где обнажается все – лица, голоса, реальные жизни, личности. Поэтому у меня были сомнения, но ко мне обращались различные продюсеры-документалисты, и особенное впечатление на меня произвел Дункан Даллас с Йоркширского телевидения, который сочетал в себе осведомленность в проблемах науки с редкой человечностью.

В отличие от «Мигрени», которая получила хорошие отзывы как от специалистов, так и от рецензентов, ориентированных на широкую публику, выход в свет «Пробуждений» сопровождался достаточно странной реакцией. Прессой книга была принята очень хорошо. Я получил Готорнденскую премию, почетную награду в сфере «художественной литературы» (меня это удивило и взволновало, поскольку я попал в один список с Робертом Грейвзом и Грэмом Грином, не говоря уже о Джеймсе Хилтоне, чью книгу «Потерянный горизонт» я обожал подростком).

Но от своих коллег-медиков я не услышал ни слова. Ни одной рецензии не появилось в медицинских изданиях. Наконец, в январе 1974 года редактор «Британского клинического журнала», прожившего достаточно короткий век, написал о двух самых странных фактах английской жизни за прошедший год: о публикации «Пробуждений» и о полном отсутствии профессиональной критической реакции на них; редактор назвал последнее обстоятельство «профессиональной немотой» английских медиков.

Тем не менее за «Пробуждения» как «Книгу года» проголосовали пять известных писателей, и в декабре 1973 года Колин выпустил второе издание, организовав в связи с ним рождественский прием.