Источник. Книга вторая

Вспомни римского императора, который сказал, что хотел бы, чтобы у человечества была одна голова и он мог ее отрубить[82]. Люди столетиями смеялись над ним. Теперь мы смеемся последними. Мы добились того, чего он не мог добиться. Мы научили людей объединяться. Это создало одну голову, готовую для удара. Мы открыли магическое слово «коллективизм».

Но я люблю правду. Это единственная роскошь, которой я предаюсь в уединении.

Но поступить как принято – единственное извращение, возможное между нами.

это еще страшнее, чем смерть, – никогда не родиться…

У каждого человека есть собственная душа, которой никто не должен видеть. Даже у заключенных, даже у цирковых уродов. Никто, кроме меня самого. Моя душа разверстана в цвете в твоих воскресных выпусках. Поэтому у меня должно быть нечто ее заменяющее, хотя бы запертая комната с немногими предметами, которых никому нельзя лапать.

Если нет новостей, надо организовать их

Вы даете им то, что они, по их же публичным признаниям, любят. Я же им даю то, что им действительно нравится.

Почему никто никогда не говорил, что это и есть беспредельный страх? Ни воплей, ни молений, ни конвульсий. Ни безразличия честной пустоты, очищенной огнем некоего великого несчастья. Просто скромненько-грязненький, мелкий ужас, неспособный даже напугать.

Обычно хозяева презирают рабов, а рабы их ненавидят. Не знаю, как будто роли поменялись.

Вот что нависло над миром, крадется где-то среди людей – нечто замкнутое в себе, безмозглое, беспринципное, но по-своему целеустремленное и хитрое.

Быть героем, Джоэл, дело очень беспокойное, и ты явно не создан для этого.

Мы бы этим воспользовались, а выставлять напоказ свой ум так вульгарно. Даже вульгарнее, чем выставлять напоказ свое богатство.

Предположим, я просто скажу, что люди, которые не вписываются, тоже могут быть полезны, как и те, которые вписываются.

Он порождает в людях чувство, что любовь к нему была бы наглостью.

Ты будешь готовить для него пышки, стирать его платки и рожать ему детей, хотя, конечно, дети, все они болеют рано или поздно ветрянкой, что весьма неприятно.

Я считаю, что архитектор как исповедник, он должен знать все о людях, которые будут жить в его доме, ведь то, что он им даёт, носит гораздо более личный характер, чем одежда или еда.

Ни воплей, ни молений, ни конвульсий. Ни безразличия честной пустоты, очищенной огнем некого великого несчастья. Просто скромненько- грязненький, мелкий ужас, неспособный даже напугать.