Натуралист на мушке. Юбилей ковчега. Мама на выданье. Ай-ай и я

Спору нет, канадские леса чрезвычайно живописны, но английские лесные просторы не менее интересны, чарующи и столь же полны жизни. Для съемок лиственного леса зимой и в весеннюю пору мы выбрали обширный лесной массив Нью-Форест в Хэмпшире. Определение «нью» (новый) здесь не очень подходит — лес был посажен еще во времена Вильгельма Завоевателя в 1079 году, так что этому огромному шелестящему лесному поясу на самом деле уже почти тысяча лет. На мой взгляд, выбор оказался необычайно удачным — в течение нескольких лет я жил невдалеке от этого леса, и он, с его богатой флорой и фауной, стал для меня местом многих удивительных открытий.

Сейчас лес занимает площадь в 38 000 гектаров, в основном это редколесье. Иногда встречаются участки реликтовых и декоративных деревьев, луга, вересковые пустоши и заросли кустарников. Когда-то лес служил королевскими охотничьими угодьями. Местным жителям было даровано право, сохранившееся и по сей день, пасти свиней, коров, лошадей и другую домашнюю живность по всей округе за исключением специально огороженных участков, где молодая поросль была защищена от слишком назойливых знаков внимания, оказываемых оленями и домашней скотиной. Хотя в наши дни лес перестал быть местом королевских охот, он приобрел статус национального заповедника благодаря большому количеству редких обитающих в нем видов животных и растений.

Думаю, что среди многих замечательных канадских впечатлений дни, проведенные за запуском воздушных змеев в альпийских лугах Камаски, останутся в моей памяти как самые незабываемые. Пьянящий как вино воздух, ослепительное солнце, набрасывающее голубые тени на горы со следами старых обвалов, яркость красок, кристальная прозрачность горных ручьев и удивительная, нисходящая на вас умиротворенность. Это, несомненно, одно из тех заколдованных мест, куда вас постоянно влечет и где очень хочется поселиться навеки.

Над нами вздымались две огромные, с гребнями, похожими на острие топора, горы, между которыми в форме овальной чаши лежала покрытая нефритово-зеленой растительностью долина. Зеленую гармонию в нескольких местах нарушали белые пятна, которые я вначале принял за снег; когда же пятнышки зашевелились, я понял, что передо мной предмет моих давних мечтаний

— снежная коза. Спешу предупредить, что не следует обольщаться столь поэтическим названием.

Снежные козы — существа незаурядные; с шелковистой белой шерстью, мягче, чем кашмирская, черными копытами, рогами, выразительными мордой и глазами, они настоящие денди животного царства. В отличие от других живущих в горах копытных они не суетливы и не пугливы, а, напротив, степенны, важны и уверены в себе.

Уверены до такой степени, что рассказывают, как однажды коза, прыгая с одного узкого уступа высокой скалы на другой, где-то в середине полета поняла, что цель слишком далека и до нее не добраться; вместо того чтобы рухнуть в пропасть (что сделали бы на ее месте все другие копытные), она развернулась в полете, с силой оттолкнулась от скалы всеми четырьмя копытами, сделала сальто назад и благополучно приземлилась на том уступе, с которого прыгала. У этого вида коз почти нет естественных врагов, но даже с теми, которые имеются, они расправляются очень успешно. Однажды преследуемая охотничьими собаками снежная коза проткнула рогами двух нападавших, а третью столкнула в пропасть (так что та разбилась насмерть). Остальные собаки испугались и пустились наутек, а коза как ни в чем не бывало отправилась восвояси. В другой раз нашли убитую гризли снежную козу. Но рядом с жертвой лежал труп убийцы — медведя гризли с продырявленной в двух местах на груди, рядом с сердцем, шкурой. Скорее всего смертельно раненный медведь нашел в себе силы убить козу, прежде чем умер от ран, нанесенных острыми как кинжал рогами. Некоторое время мы наблюдали в бинокль за мирно пасущимися на зеленом лугу козами, но ничего сверхъестественного, вроде эпизода с гризли, так и не произошло. Время от времени животные останавливались и, подняв головы, устремляли задумчивый взор куда-то вдаль; их удлиненные, невозмутимые, бледные физиономии придавали им серьезный и респектабельный вид, делая похожими на группу викариев в белых меховых шубах.

В следующий раз мы попали в Канаду летом, когда пейзаж был совершенно другим — с деревьями, одетыми листвой, и растущими повсюду цветами. Мы направлялись в Банф — расположенный в самом сердце Скалистых гор живописнейший уголок нашей планеты, являющийся одним из крупнейших национальных парков Канады. Череда сменяющих друг друга горных хребтов напоминала гигантские, застывшие в камне морские волны. Похожие на зеленый мех сосновые леса карабкались вверх по крутым склонам гор, на вершинах которых сияли вечные снега; кое-где на отвесных скалах, словно нагар на свече, лепился висячий ледник. Парк обладал удивительным свойством — возникавший за каждым поворотом дороги новый пейзаж настолько пленял ваш взор, что вы готовы были признать его самым живописным местом заповедника; но стоило только так подумать, как открывающийся за следующим поворотом вид ошеломлял вас еще больше, затмевая собой все виденное ранее. Местами горы вставали столь отвесно, что лес размещался только у их подножия, зато все долины и складки коричневых и красновато-коричневых гор были так тщательно укрыты снегом, что создавалось впечатление, будто кто-то очень аккуратно разложил на склонах свежевыстиранные и накрахмаленные салфетки.

Остановившись передохнуть на обочине, мы обнаружили под деревьями сверкавшие, точно яркие фонарики среди темных листьев, россыпи земляники, на которую с вожделением набросились. Населяющие парк черный медведь (барибал) и гризли не меньше нашего любят землянику. Поэтому, забредя в чащу, надо все время быть начеку, чтобы не очутиться на одной земляничной полянке нос к носу с медведем.

Этой ночью Ли и я впервые увидели северное сияние...
Я быстро выключил свет и замер от удивления. Огромная часть неба над нашими головами была живой. На фоне бархатной черноты разворачивались свитки, раздвигались занавеси, развивались ленты и переплетались струи бледно-пурпурных, зеленых, голубых, розовых и белоснежных ветвей, похожих на необычное облако, живущее своей особой жизнью. Каждую секунду все это перемещалось, разделялось, сливалось, вновь распадалось и соединялось уже в других комбинациях; вся экспозиция была подсвечена откуда-то с боков, причем цвета тоже все время менялись. Мне пришел на память подаренный в детстве калейдоскоп — треугольная трубка вроде микроскопа. Под увеличительное стекло клали разноцветную бумагу, особенно ценились яркие, блестящие обертки из-под шоколадок; когда вы поворачивали трубку, кусочки бумаги смещались, образуя самые невообразимые сочетания. Сейчас, когда я смотрел на небо, оно казалось мне гигантским калейдоскопом, который без каких-либо усилий с моей стороны создавал эти фантастические эффекты, более изощренные и загадочные, чем самая яркая обертка из-под шоколада. Мы молча любовались этим невероятным зрелищем в течение часа, пока оно постепенно не начало затухать и не погасло совсем, оставив бархатно-черное, как кротовая шубка, небо усыпанным звездочками. Хорошо, что северное сияние все-таки погасло, иначе мы всю ночь были бы не в состоянии от него оторваться и не смогли бы наутро начать работу. Это было одно из самых мистических, изысканных и прекрасных явлений природы, которые мне когда-либо доводилось видеть.