Метро 2035

— А тоъку, майоъа ваъить? – возразил Леха. – Майоъов хоть жопой жуй. Заваъишь майоъа – тойко капитана объадуешь. Ваъить съазу маъшаъов нужно.

"А вот лица ее, лица своей мамы, Артем вспомнить не мог. Старался вызвать его, на ночь просил себя увидеть его хотя бы во сне, пусть бы и забыть снова к утру - но ничего не получалось. Неужели не нашлось в его голове крохотного уголка, где мать могла бы спрятаться и переждать смерть и черноту?"

– Если я вам скажу, что есть… Выжившие? Если скажу, что сигналы из других городов были? И что их перехватывали?
– Повтори.
– Были сигналы из других городов, – твердо сказал Гомер. – Их ловили. Разговаривали.
– Врешь.
– Я знаю сам человека, который вел радиообмен…
– Врешь.
– А если он сейчас перед вами стоит? Что тогда скажете? – Гомер подмигнул Артему. – А?
– Что крыша у тебя съехала, дед. Или что нарочно врешь. Врешь ведь? Врешь?!

И слушал ее, эту девушку, всем телом сразу, как слушают в самом-самом начале, когда друг к другу еще только на ощупь осторожно тянутся.

Правда всегда и проще, и жутче, чем люди могут придумать.

Мы просто так озверели тут, под землей у себя, что на любого бросаемся, каждому вцепляемся в глотку, кто к нам слишком близко подойдет...

Ну поправил же резню на чудо. Вот и меня поправишь. Сделай меня феей.

Нельзя всему верить. Нельзя ничему верить.

Библия для тех, кто не верит. Чтобы их убеждать.

Раньше-то, наверное, город шумел, должен был шуметь. Все эти машины тарахтели, сигналили друг другу! И люди хором галдели. Потому что каждому нужно было сказать свое больше, чем другим; и эхо еще от этих домов, как от скал… А сейчас вот заткнулись все. Оказалось, ничего важного. Обидно только, что попрощаться не все успели. А об остальном можно было и вовсе не говорить.

цветы – не грибы, не люди, им солнце подавай.

Один на дрезине, бесстрашный человек. Бросил пост и покатил в никуда. Дурь его погнала.

Почему лампочка сначала горит, а потом перегорает?

С задницей спорить было легко. Задница не возражала

Человек просто устроен. Шестеренки в башке у всех одинаковые. Вот тут - желание жить получше, вот тут - страх, вот тут - чувство вины. А больше в человеке никаких шестеренок нет. Жадных соблазнять, бесстрашных виной морить, бессовестных запугивать.

Вспомнилось, как на Шиллеровской надзиратели на всякий случай разбивали мертвым людям арматурой головы, чтобы живого не похоронить. Доверяй, мол, но проверяй.

Он пытался снова любить Москву и снова тосковать по ней – не мог. Она же розыгрыш. Она ведь вся – полый макет, и погибшие люди в ней – только макет людей, и горе их – выклеено из папье-маше. Все устроено так для зрителей: как будто бы для подземных, а на самом деле – для заокеанских.

Все теперь невсамделишное стало вокруг: заброшенные дома – декорации, пустые дворцы – обманки, мертвецы в машинах – манекены. Глядел раньше себе в волшебную трубу, видел в ней прекрасный и щемящий мираж; черт дернул ее разобрать – а в руки выпала раскрашенная картонка и стеклянные разноцветные крошки. А о картонке – как мечтать?

Не узнавал Артем город в окне. Москва-то та же была, что и утром. А вот ему глаза новые вставили.

А как нашим человеком еще управлять? Его все время отвлекать надо. Обуздывать. Канализировать, так сказать. Идею ему подкладывать какую-нибудь. Религию или идеологию. Врагов ему придумывать все время. Не живется ему без врагов! Он без врагов теряется! Не может себя сам определить. Ничего про себя не знает.