Я виноват, Марьям

С газетой не расставался ни на минуту, смотрел на свою фамилию при свете луны, еще и еще раз перечитывал заметки. В одной из них говорилось о том, что в колхозе «Красный партизан» организованно и быстрыми темпами идет сев, в другой — что на фермах того же колхоза перешли на двухразовую дойку коров. И то и другое было заведомой ложью: сев еще не начинали, Казбек сам слышал, как его отец, член правления колхоза, жаловался матери, что семян нет и они вымаливают их у соседей. Что же касается коров, то они за зиму отощали до такой степени, что их с трудом поднимали за хвосты и ни о каком двухразовом доении, конечно, не могло быть и речи.

«Плохо, что я так заврался, — думал Казбек засыпая. — Отец наверняка побьет. Но это еще ничего. Вдруг кто-нибудь из завистников сообщит в редакцию, что все выдумано, — что будет тогда?!» Вообще-то, еще приступая к этим заметкам и отослав их, Казбек смутно чувствовал, на что он идет, но ведь Хункерхан ясно сказал, что им нужны «хорошие факты», такие, каких нет в других колхозах. «Ничего, — тешил себя Казбек, — главное, что напечатали!..»

Да, ему нужно было вырваться, и он вырвался. Отец все-таки дал здоровенную затрещину, а больше ничего не было. К удивлению Казбека, никакого позора для него из этой акции не вышло. То ли никто не читал эту газету, то ли односельчане приняли его заметки за «газет хабар» — газетную болтовню.

В последнее время даже в командировки в село не ездил. Норовил все по городам, на всевозможные зональные совещания, семинары. К тому времени я усвоил, что начальство не любит тех, кто протирает штаны у него под носом. К тому времени я выработал себе линию: не обязательно работу делать, но обозначать ее обязательно и делать это надо четко, энергично. Я и обозначал эту самую работу по всем правилам. И слыл среди своих коллег самым деловитым и перспективным человеком.

Хотя я ушел из газеты, но время от времени выступал, ставил «проблемные вопросы» на страницах печати. Словом, все строил так, чтобы меня из виду не теряли.

…Детство. Почему я в эти дни вспоминаю только детство, разве, кроме него, не было у меня в жизни ничего светлого, достойного воспоминаний? Неужели я прожил все эти последние годы так бездарно, что детство, то есть ожидание жизни, ее преддверие, выходит на поверку самой значительной, осмысленной и настоящей частью моей жизни?!

Да, так оно и есть. Страшно признаться в этом, но это так и есть.

Каким я был чистым, каким открытым! Как о многом мечтал я, каким большим мне казалось собственное будущее. И во что я превратил его сам?

Огонь и печка — святыня. Но мужчины, по установившимся у нас обычаям, не должны иметь дела с печкой. В народных сказках самые трусливые, беспомощные герои сидят у печки, запустив ноги в золу.

Отец наш, добрый в душе человек, был строгим и последовательным блюстителем этих неписаных законов. Стоило нам, братьям, хотя бы на минуту прислониться к печке или присесть на материнский табурет и залюбоваться огнем, или, придя с холода, протянуть замерзшие руки к пламени, отец тут же сурово и властно говорил:

— Эй, ты, ку-кай, уйди оттуда!

А при чужих он просто одним взглядом, сверлящим, пронизывающим насквозь, повелевал. И мы понимали его. Но когда не бывало дома отца, я садился на материнское место и целыми часами смотрел на огонь в горнило и думал. Самые светлые думы, самые крылатые мечты рождались у меня, когда я глядел на огонь.

Я с ожесточением рассматриваю свои, ставшие мне ненавистными руки и сокрушенно качаю головой. Этими большими руками я держу маленькую ручку. И так неловко бывает писать! Руки мои созданы для лопаты и топора. Сколько раз я вот этими руками окапывал вместе с братьями весь наш участок в тридцать сотых всего за один день и, придя домой, с гордостью сообщал об этом отцу. Не этими ли руками, по целым дням не разгибая пальцы, я мотыгой полол и наш, и колхозный участки?! Не этими ли руками я копал канавы для полива, чтоб не дать засохнуть хлебу?! Не этими ли руками я таскал на току носилки с зерном, прося нагружать их как можно больше?! А теперь…

В душе у меня закипает ярость…

На четвертом курсе, когда я уже вошел во вкус студенческой и городской жизни, мне тайком передали девчонки, что в меня влюблена студентка второго курса Ася Минаева.
<...>
В меру высокая, изящная, с большими черными глазами, с тонкими черными бровями, с густыми черными косами ниже пояса, Ася была красива. Как я ни старался, как ни искал, не мог в ее наружности найти недостатков.

— Ничего девочка, пойдет! — сказал я ребятам. А про себя отметил: «Если такая девчонка в меня влюбилась, значит, я парень хоть куда!» Я почувствовал к своей персоне огромное уважение: «Надо учиться ценить себя», — подумал я.

Разговаривая со мной, Ася бледнела и краснела, опускала глаза, а когда наши взгляды встречались, я читал в ее глазах восхищение и покорность.

Я, человек робкий и застенчивый с девушками, которые мне нравились, поняв, что Ася любит меня, начал относиться к ней пренебрежительно, держа ее, как говорится, про запас. Когда у меня ничего не выходило с одной или другой девушкой, когда я терпел фиаско, тогда я назначал свидание Асе. Я так привык к ее молчаливой покорности, что совершенно перестал с ней считаться.

Чтобы удостовериться в своей собственной силе, в любую минуту, как только мне взбредет в голову, случалось, что и ночью, я вызывал ее из общежития. (Родители Аси жили не в том городе, где мы учились.)

Мне очень нравилось ходить с Асей по улицам, я видел восхищенные взгляды мужчин и женщин. Особенно засматривались на Асю молодые парни и девчонки.

Сам я очень быстро привык к Асиной красоте. Она меня почему-то совершенно не волновала, может быть, потому, что я был уверен в своей безоговорочной власти.
<...>
Пошли мы как-то вечером с Асей к морю. <...> Все скамейки на бульваре были мокрые, даже негде было присесть. Меня раздражала сырость, раздражал робкий вид Аси, ее молчание, ее застенчивые улыбки… «Так от скуки и заснуть не долго… Она, поди, сама давно ждет от меня решительных действий. Иначе зачем бы она таскала меня на берег моря? Раз ходит, значит ничего не боится, значит на все решилась».

Ася стала мне рассказывать, как она в детстве боялась гусей. Не дослушав ее, я неожиданно и, наверное, грубо обнял ее и хотел поцеловать, Ася отвернула от меня лицо, напряглась вся, как струна, и вырвалась из моих крепких объятий. Она оказалась очень сильной.
<...>
Ася качнулась, словно от удара, и на глазах у меня стала маленькой, словно она согнулась надвое.

А я, насвистывая модную песенку, пошел к фонарю, оставив Асю плакать одну в темноте.

Мне всегда казалось, что все сущее на земле таит в себе какую-то мысль. И куст, и дерево, и цветок мака, и даже самая неприметная травинка — все исполнено таинственного смысла и значения. Мы, люди, еще не научились понимать деревья и травы, но делаем вид, что нам все известно о них и ничего в них нет для нас скрытого — нам выгоднее не утруждать свое воображение, свою душу.

А небо?! Вечно живое небо над головой — разве это не книга таинств, на каждой странице которой новая картина. Летят по небу облака — одна неповторимая картина сменяется другой. О многом заставляет думать небо, не дает засыпать душе.

Целую неделю Марьям держали где-то на отдаленном кутане, у кунака отца Хасая. Туда были снаряжены самые речистые кумушки аула. Они должны были уговорить Марьям дать согласие на брак. О том, чтоб судить Хасая за изнасилование, и речи никто не вел, ведь он поступил по законам адата и шариата.

— Он же тебя не бросает, а хочет жениться, твой же грех прикрыть думает. Аллаха должна благодарить: в самую богатую семью аула тебя берут. Ты у них вся в шелку и бархате, как бике, будешь. Ты же опозоренная, а не он. И не плачь, а подумай, кому ты теперь нужна — ни девка, ни вдова. Он же тебя спасти хочет, так не губи себя, соглашайся, — нашептывали Марьям свахи.

Эти же слова твердили все женщины аула на каждом перекрестке. Странное дело, они все были на стороне Хасая. Раз украл — значит, любит и разве это часто бывает? «Счастливая Марьям, — говорили они. — Зачем от своего счастья бежать?»

Счастье — как все в жизни относительно!

И никто не заступился за Марьям, никто не помог ей, никто не сказал Хасаю, что он насильник и подлец и не свадьбу ему надо устраивать, а суд. Никто! <...> Как порой еще сильна вековая сила условностей…

Втроем они сбили Марьям с ног и поволокли к линейке. Коса у нее расплелась, гребень выпал из волос. Как неистовая, вырвалась она из сильных рук и бросилась на дорогу, в пыль, искать оброненный гребешок. Ее тянули за руки и за ноги, а она, как безумная, шарила в пыли.

— Брось гребешок! — закричал Хасай. — Тебе его милый подарил, что-то ты им сильно дорожишь, брось, говорю?! — И хотел вырвать у Марьям гребень, но она до крови прокусила ему руку, вырвалась и спрятала гребешок на груди.

— Не подходи, не тронь меня, разве ты не знаешь, что я люблю другого? А тебя ненавижу!

— Ничего, забудешь — меня полюбишь, раз я этого хочу, как миленькая, полюбишь, — судорожно смеялся ей в лицо Хасай.

Борясь со своими мучителями, Марьям на ходу два раза прыгала с линейки и чуть не сломала себе спину.

— Ради аллаха, помоги, — умоляла она возчика.

— Тпру, тпру, — вопил возчик, а сам даже не натянул поводьев.

Скоро вся троица, устав бороться с Марьям, догадалась ее связать, и линейка умчалась, только пыль стояла на дороге да кричал раздосадованный возчик!

— Эй, где же ваша бутылка? Вы же обещали, бросьте, слышите, бросьте, я поймаю. Обманщики!