Евангелие влюблённых (рецензия vivace)
Иногда, чтение произведения начинается ещё до самого чтения. Так порой входишь в кафе, в котором до этого была чудесная женщина и там ещё пахнет её нежными духами и самой тайной женщины, и ты влюбляешься в этот эфирный, кометный след женщины, ты дышишь женщиной, блаженно прикрыв глаза, хотя женщины рядом уже нет, у тебя слёзы сверкают на глазах, от счастья предчувствия женщины, которая, как в греческих мифах, может вдруг проявиться из ниоткуда — прекрасной веточкой сирени, или карим крылом птицы задеть ваше плечо. Ты словно бы гладишь бледными руками фантазии, силуэт аромата, роскошные бёдра аромата, в томлении представляя как выглядит женщина: наверно, это чудесная смуглая красавица, с каштановыми волосами и неземными глазами, чуточку разного цвета.. И вдруг, официантка спрашивает вас: молодой человек, вам плохо? - Нет.. мне очень хорошо. Это ваши духи? Они чудесны... Я только что был с вами на Мальдивах. Вы не против? - Жаль, я этого не помню.. И вы ласково улыбаетесь горбатой и хромающей официантке.. с которой вы нежно согрешили, на Мальдивах.
Открыв свой чёрный томик с поэмой Байрона, прочитал имя переводчика: Иван Козлов. И тут меня понесло.. на Мальдивы, с прекрасным смуглым ангелом (и с удивлённой, покрасневшей официанткой). Как видите, мне нужно очень мало.. чтобы унестись мыслями, с моим смуглым ангелом — на Мальдивы, где моя московская красавица сводит всех местных мужчин — с ума, на пляже (и это она ещё не снимала шубы). В ранней юности, я бредил поэтами пушкинского круга, а сам Пушкин оставался в стороне. Поэтому мне хорошо знакомо имя трагического поэта и друга Пушкина — Ивана Козлова.
Он очень рано ослеп и познакомился с творчеством Байрона, уже слепым, и переводил его поэмы — в вечной, безрассветной тьме, словно житель планеты Плутон. Это придаёт особую тональность поэме Байрона, ещё и потому.. что Козлов в ней — творит чудеса,почти как Гомер, и нежно чудесит (как Калиостро). Например, в строке «отцова речь, убийственней, чем русский мечь». В подлиннике — христианский меч. Но чисто поэтически, это нежнейшая синестезия образности.
Или в строке «Лишь у ворот, неподкупные, татары на часах стоят». В подлиннике — «евнух и мавры охраняют гарем.» Мне греет сердце, мысль, — и рюмочка виски: за тебя, смуглый ангел! жаль, что я вечно чокаюсь с удивлённым носиком Барсика, а не с тобой — что эти милые туристы-татары, в Турции, появились не случайно; быть может у Козлова друг был татарин, который к нему заглянул на чай, когда он переводил поэму. Одинокий татарин, который мечтал о любви… и вот, чудесный Козлов, нежно перенёс его в далёкую Турцию и поставил стражем у врат гарема.
И всё же, Козлов чудесит прекрасно. Более того, во многих местах поэмы, его перевод — превосходит оригинал. В начале поэмы говорится о девах нежных, которые сплетают розы в венки, у берега океана. Козлов делает из этого шедевр: «..и пурпуром блестящий океан, и девы там свежее роз душистых, разбросанных в их локонах волнистых». Дивное соединение океана и волнистых волос женщин и роз в их волосах, как отсвет пурпура зари: словно это одна красота: женщины, океан, розы..
Но самое чудесное чудачество Козлова, происходит позже, когда жестокий Султан унижает доблестного Селима, и… Козлов выдумывает свои строчки, защищая его, мысля за Байрона! Нечто подобное было у Достоевского, когда он переводил в молодости — Евгению Гранде, Бальзака. Он там тоже нежно начудил и приукрасил. Можно даже сказать.. Достоевский искусил музу Бальзака, и.. переспал с ней. Но у Козлова это ещё чудесней! Эмпатичней! Словно в театре, в зрительном зале, сидит слепой и несчастный поэт, он слышит, как унижают и издеваются над красотой и любовью, и.. все молчат, в зрительном зале, актёры этому не противятся. И тут..
Козлов словно бы выбегает на сцену, к изумлению зрителей и актёров, и начинает играть так… как не снилось актёрам! Он выхватывает свою трость, и бьёт ею наотмашь, по голове — турка, и, мягко говоря, удивлённого Султана, с криками: русские не сдаются! Ладно.. я чуточку переборщил. Так Козлов не делал. Словно бы я вместе с Козловым выбежал на сцену и повалил Султана, с криками: это тебе за смуглого ангела! Разве это не чудесно? Это же чистое эстетическое гурманство. Моя третья рюмочка виски.. иначе мне стыдно было бы выбежать на сцену.
Но поэма Байрона прелестна и ещё одним фактом. Он написал её быстро, в неделю, и записал в дневнике: «эта вещица отвлекла меня от тревожных и тёмных мыслей.» Да, есть произведения литературы — как Мальдивы души. Но не всё так просто. Поэма написана осенью 1813 г., сюжет — нечто среднее, между Гамлетом Шекспира, Дубровским, Пушкина, и.. выпускным сочинением в психиатрической больнице: как я провёл это лето.. Я был Байроном, в дикой и прекрасной Турции, и у меня были ключи от гарема… Но я ими не пользовался, доктор! Я здоров? Вы меня выпустите к моему смуглому ангелу?
Сюжет и правда, прелестен: у Султана, есть прекрасная дочка, смуглый ангел, с неземными глазами, чуточку разного цвета — Зулейка. Она живёт в гареме, и охраняет её… нежный и женственный Селим, с которым она по ночам, тайно уходит на берег моря, любоваться луной. Селим — её брат, по отцу: рождён от греческой рабыни. Его презирает Султан (отец), за его женственность. Но на самом деле.. Селим скрывает мрачную тайну от всех: он — не Селим. Он — Байрон. Шутка. Почти. Тайна его такова: он знает, что он — не сын Султана, а сын его брата, которого Султан отравил (тема Гамлета) и усыновил маленького Селима, когда тот был младенцем.
Мы видим взошедший, как месяц, силуэт инцеста: то есть — нежный смуглый ангел, Зулейка, искренне думает, что Селим — её брат, но она любит его и сдерживает свою любовь. Селим — знает, что он не брат Зулейке, и потому.. не очень то сдерживает свои чувства, но сдерживает свои руки и губы, хотя они, иногда, нежными лунатиками, довольно странно ходят по карнизу плеч, Зулейки, и возле её милых губ.
Как я уже сказал, поэма написана осенью 1813 г. Кто знаком с жизнью Байрона, тот на этом месте — нежно ахнул, быть может даже, хряпнул рюмочку виски и чокнулся с носиком Барсика, как я, (неужели вы никогда не чокались с носиком кота? Это пррррелестно!) и, ахнув, снова, улетел со смуглым ангелом на Мальдивы. Как видите, мне действительно мало надо, чтобы улететь в мыслях, со смуглым ангелом, на Мальдивы, причём — по шагаловски: мы летели сами по себе, без самолёта, над Москвой, в лиловых пижамках, с бокалами красного вина..
Суть в том, что в августе 1813 г, между Байроном и его нежной сестрой — Августой, с которой он не виделся раньше никогда (она была сестрой по отцу и жила в другом месте), начался сумасшедший любовный роман. Так что поэма писалась в разгар этой любовной связи. Поэма — интереснейшая рефлексия поэта о своей грешной любви. А всякая любовь — грешна, потому что мыслит категориями души и неба, преодолевая человеческое, моральное, земное: если любовь покоряется морали или земному — это уже не любовь. Точнее, это грустная пленница в гареме — Морали.
Роман был невероятный и достиг апогея, в 1816 г., когда Байрон, словно лунатик любви, случайно забрёл на карниз брака с Анна Мильбанк, желая отвести подозрения от себя и сестры (таких нежных братьев ещё поискать: женился.. ради сестрёнки! Она наверно и выбрала ему пару). Но жена была в ярости, когда узнала о его связи с сестрой, как и в ярости была от наклонностей Байрона: он любил.. содомировать женщин: первая брачная ночь была в духе де Сада. Неизвестно, что позволяла Байрону, его сестрёнка… но если учесть, что Байрон признавался в конце жизни, что из всех женщин он любил только её..
В апреле 1814 г, у Августы родилась девочка. Августа давно была замужем, у неё были дети… но Байрон знал, что это его ребёнок. Он с трепетом ездил к ней, смотреть на ребёнка.. и с грустной улыбкой записал в дневнике: слава богу, она не похожа на обезьянку. Так Байрон намекал на то, что от инцестуальной связи, мог бы родиться уродик. Байрон и Августа писали друг другу невероятно нежные письма, и словно бы скрывая свою любовь от людей и ангелов, самые нежные и жаркие слова в письмах, заменяли — крестиками.
Целые погосты крестов вырастали на заснеженных страницах писем. Почти как у нас с тобой, смуглый ангел. Только вместо крестов — молчание наше: палец и крыло — к губам, и твои редкие улыбки, когда ты читаешь мои стихи и рецензии-письма. Прошу тебя, любимая.. хотя бы иногда, когда улыбаешься, думая обо мне и читая меня, касайся пальчиком своей милой улыбки, чтобы не забыть меня.. окончательно. Если ты забудешь меня — я умру. От твоей улыбки, словно от ангела нежности, зависит моя жизнь. И жизнь моего кота Барсика.
В 1816 г. Байрон со скандалом (инцест и содомирование жены), навсегда покинул Англию, но письма с сестрой не прерывались до его гибели в Греции, в войне с Турцией. Даже свою дочку от жены, он назвал в честь сестры — Августа. Что было на душе у жены Байрона.. сложно представить. Тяжело, если ты узнаешь, что у ребёнка твоего — имя любовницы. Но когда эта любовница — сестра, которой посвящены поэмы и стихи.. а тебе — ничего не посвящено, это может свести с ума.
Когда Байрон задумывал свою поэму, он намеревался… словно нежный преступник, ночью приходящий на место преступления, как у Достоевского, коснуться чудесного носика спящего смуглого ангела, обнимающего во сне своего возлюбленного (или у Достоевского чуточку о другом? не помню..). Да, Байрон намеревался в своей поэме, написать всё как есть: о запретной любви брата и сестры. Это больно, метафизически больно, и похоже на боль смерти — сдерживать и скрывать своё естество и любовь.
Но в итоге, Байрон одумался, и оставил в поэме, лишь нежно взошедший месяц инцеста, не доведя его до полнолуния. Хотя.. внимательный и чуточку хмельной читатель подметит, что не так всё однозначно, и.. кто знает? Селим хоть и узнал тайну своего происхождения, что он — сын, убитого брата Султана, но.. но… почему Султан убил своего брата? Может из-за любви? Может Султан.. был влюблён в жену брата, и она — зачала от Султана? А значит, Селим был сыном не брата Султана, а самого Султана, а значит Зулейка — его кровная сестра. Впрочем, это лишь лунные тропки прочтения.
Поймал себя на мысли, что разучился в жизни, творчестве и любви, ходить по солнечным тропкам. Вот и тут, в самом начале поэмы, я нежно прогуливался уже не один, а со смуглым ангелом с бакенбардами. О моя московская красавица, не пугайся и не ревнуй, и не обижайся. На этот раз я не о тебе. Хотя мог бы нежно пошутить, о чеширских своих бакенбардах, о каких и Пушкин не мечтал, когда я целую твоё милое лоно. Но сейчас я говорю о Пушкине. С ним я прогуливался. Поэма начинается так: Кто знает край, далёкий и прекрасный? Разумеется, любители Пушкина сразу же вспоминают нежный отклик Пушкина на эту сиреническую строчку Байрона:
Я знаю край: там на брега, уединённо море плещет, там редко падают снега, безоблачно там солнце блещет…
Байрон — нежный психолог. Я бы сказал — психолог нежности. Когда Султан сообщает Зулейке, дочке, что выдаёт её замуж за старого Пашу (ударение на У), она словно бы умирает. Ей кажется, что её грудь пронзила стрела. Важный момент: тема стрелы.. Зулейка сама словно бы от боли превращается в стрелу и летит к своему Селиму, брату. Ему плохо, после его разговора с Султаном: его убили… как мужчину. Его никто не считает за мужчину: он нежный, он по ночам гуляет с Зулейкой у моря, но за её честь султан не боится: Селим… почти евнух. Он шутит с ним: если нападут русские, ты будешь сидеть у окна и вязать…
Мы видим две смерти, ноуменальных: Селим умирает — как «мужчина», после разговора с Султаном (отцом). Сердце Зулейки умирает после разговора с султаном (отцом), когда она узнаёт о свадьбе со старым Пашой. А смерть сердца для женщины, это смерть «женщины». Два мёртвых человека встречаются в покоях Зулейки… но! Зулейка словно бы ожила, воскресла в любви!
Боже мой.. как это прекрасно и тонко! Зулейка — она в аду, для неё кончилась жизнь: её отдают за старого Пашу (ударение по прежнему на У). Она должна рыдать и предаваться отчаянию.. но она видит, что Селиму плохо, и она.. как бабочка, порхает перед ним, желает его развеселить. Словно любовь выше смерти и боли и жизни! Если любимому больно и темно жить — значит ничего уже не важно, и нет даже смерти, ибо из смерти словно бы шелестит травка и цветы и ласкается к любимому.
И происходит дивный диалог, с достоевщинкой. Селим открывает Зулейке.. что он не тот, кто он есть. Ах, мужчины… доморощенные Гамлеты (чаще всего, ударение на А). Что ваши печали, перед одной улыбкой женщины, загрустившей улыбкой? Зулейке всё равно! Брат он ей, не брат, друг… да хоть енот! она его любит! И позже, тема стрелы завершится инфернальной мыслью Зулейки: пусть нас пронзит одна стрела и соединит нас в один прах..
Это же чистое Евангелие любви, евангелие Женщины: что ей запреты Пророка и веры, запреты Султана и общества, на их любовь запретную? А когда любовь не была запретная? Только прирученная любовь.. с грустными глазами тигра в зоопарке. Или енота. Для Зулейки — в её любимом: рай и мир. И вера. Так и должно быть в настоящей любви. Но Селим пока ещё не понимает этого, он… играет в мужчину, в Гамлета, в Дубровского. У него есть тайна: Селим — не такой уж нежный и женственный. Он — предводитель разбойников! И, видимо — санитаров (интересно, в психушке ставятся пьесы? эта бы пошла на ура. Ей бы аплодировали Пушкин, Байрон, Достоевский, Клеопатра, Бельмондо, ещё один Достоевский с фингалом и один крылатый санитар).
Тут, кстати, есть интересная и тайная лунная тропка. С бакенбардами.. Не убегай, смуглый ангел, куда ты? Мимо неё могут многие пройти, а жаль. Тропка то интересная, хоть и заросшая травкой: смуглый ангел.. ну что ты спряталась в кустах и улыбаешься? Просто тут интересная лунная рефлексия Байрона. Тема Селима, который — разбойник и пират, но которого все у Султана считают женственным и паинькой.. это ведь боль судьбы Байрона, его раздвоенной судьбы. Наверное не все знают, что Байрон был — бисексуалом, и в нём мучительно нежно соединилась и нежная женственная натура и суровая мужская. Это была его боль, он сама перед собой пытался что-то доказать, и потому так по-детски стремился скрыть свою нежную природу — нарочито грубыми и развратными выходками «мужчины».
Селим и Зулейка. Гравюра неизвестного художника 1845 г.
Не могу — и не уговаривайте — пройти мимо одного эпизода. Селим уговорил Зулейку бежать с ним, ночью. И Байрон описывает её опустевшую комнату: её забытые алые чётки на подушке, раскрытый томик стихов, блеск вазы.. Это оптика не 19 века. Это кинематографическая оптика Бергмана или Тарковского, когда лунное одиночество предметов отражает бездомное и зябкое бытие человека ушедшего. Чётки на подушке… особенно любопытны. Если любовь запретная и её запрещает бог, и если Любовь — это подлинный Бог, то символично и чётки «забыть» на подушке.
Мусульманка Зулейка, в любви, словно бы переносится в грядущее на тысячи лет и открывает новую веру: веру Любви. Мы как-то не очень задумываемся о метафизике слов Христа: я — есть любовь. Мы так преступно привыкли к этим словам, что уже не думаем даже зеркально посмотреть на них, словно на почерк Леонардо: Любовь — это и есть, бог, и другого бога нет и не нужен больше никакой бог. Разве это не строчка из Евангелия от женщины: сноснее тлеть в земле сырой, чем жить и быть тебе чужой. Для Зулейки — любовь, равна жизни, она больше жизни. Если она не может быть вместе с любимым — она мертва, уже при жизни. Это высшая константа любви и веры.
Невероятно больно, что как обычно это бывает в жизни, Селим.. слишком поздно проникается верой Зулейки: её любовью: любовь — это бог, это Всё. Вторая глава, последняя, начинается с мифа о Геро и Леандре. Леандр каждую ночь переплывал Босфорский пролив, к своей любимой, а она зажигала ему костёр (маяк) на том берегу. Но однажды.. буря скрыла свет и возлюбленный утонул. Байрон, к слову, на спор с собой, переплыл в Турции пролив, как Леандр, хотя был хром на одну ногу: рисковал жизнью.
В конце поэмы, Байрон дивно соединил тему Гамлета и миф о Леандре и Геро: Селим, конечно, умирает в бою со стражниками султана, а его нежная Зулейка, как и положено неофиту новой веры Любви, в которое христианство преобразится может через 1000 лет, словно из куколки — бабочка… да, Зулейка, как и положено подлинной верующей Любви, для которой Любовь — это бог, даже не видя смерть любимого, но чувствуя её — 6-м чувством, умирает в тот же миг. Это что-то потрясающее! Такой немыслимой константы Любви, нет ни в Евангелии, ни в Ромео и Джульетте: сердце просто разрывается от ощущения смерти любимого. Как там у Достоевского? — Если бога нет, то всё позволено. У Байрона так: если любимого нет — к чёрту весь мир. Нет уже ни мира, ни бога, ни меня. Потому что любимый — это бог, мир и Я.
Даже чудесный поэт романтик, описал бы это по человечески, «романтишно», как многие любят: Зулейка бы с вершины холма наблюдала бы за битвой любимого на берегу моря, со стражниками Султана, и, увидев как его убивают.. романтишно, как в операх, вскрикнула бы и умерла, быть может упала бы с высокого холма, уже мёртвая. Байрон — романтик небесной природы, а не земной. Поэтому Зулейка умирает, даже не видя смерть любимого, но чувствуя её всем сердцем. Её сердце не выдерживает ада ощущения, что любимого больше нет и просто разрывается на миллион осколков! Господи, как это просто и… вечно.
Байрон дивно переворачивает сюжет Гамлета: уже не Офелия, сходит с ума, и тонет, увенчанная цветами, но — Селим, словно Гамлет и Офелия в одном лице (тема андрогинной природы Селима и Байрона, тема карнавализации пола и судьбы, любви), тонет, окровавленный, в реке. И тут происходит нечто невероятное. Этого нет больше ни в одной поэме Байрона. В Байрона словно бы вселяется муза Перси Шелли, и он становится нежнейшим метафизиком любви (интересно, читал ли Байрон перед этим Шелли? С ним он познакомился только в 1816 г, но в 1813, в год создания Байроном его поэмы, Перси Шелли издал свою большую мистическую поэму — Королева Маб, там тоже были брат и сестра, правда, не люди: Смерть и Сон, и спящая юная девушка..), он пишет не конец поэмы, в духе романтизма, он пишет какое-то евангелие… Влюблённых. На могилке Зулейки, выросла таинственная белая роза. Я бы сравнил её с фатой невесты. Но думаю и так всё понятно. Эту розу не могут убить ни ветер, ни снег. Если сорвать её — она вырастает вновь. Говорю же — евангелие влюблённых. Почти Пасха любви. Нет смерти.. есть лишь любовь.
Султан покрыл могилку и травку — мрамором, но в ту же ночь, мрамор таинственно исчез, словно и после любви, женское сердце и душу, хотели пленить, заточить в «корсет» и норму, ограду. Этот мрамор, как мусор, нашли на другом берегу реки. Надеюсь так будет однажды с моралью и человеческим Эго. С «человеческим» вообще, которое лишь мешает любить и парить в небесах. К этой розе, прилетает соловей…
Тут внимательный читатель вспомнит, когда Сулим грустил у окна, и «умершая» Зулейка пыталась его развеселить, она принесла ему розу, и рассказала про соловья в саду.. Возле могилки Зулейки, стали происходить чудеса: в сердцах людей, у кого умерла любовь.. она снова воскресала! Какой-то островок рая… грешники любви — стали святыми и ангелами!
О мой смуглый ангел.. это ведь мои частые сны о тебе. Почему я не твой брат? Это бы решило нашу любовную муку. Твой любимый человек, не ревновал бы нас. Словно призрак, проходящий сквозь стены, я бы смело входил к вам домой, и меня встречал бы твой любимый, с улыбкой, и обнимал бы меня и улыбался бы мне и проводил бы меня в вашу спальню, и наливал бы мне красное вино… Такое даже призракам не снилось! Я бы мог посреди дня, нежно целовать твои плечи, щёчки милые твои, и даже шею, нежно откинув каштановую роскошь твоих волос — на глазах у твоего любимого, а он бы улыбался нежно и не ревновал!
Это ли не рай? Я мог бы на его глазах, нежно ущипнуть тебя за ягодичку, прильнуть к твоим милым смуглым ножкам, губами, и замереть у них, словно озябший и уснувший енот, и ты бы стояла посреди спальни, и улыбалась плечами, смотря на любимого своего: мол, это мой братец, он чудак и непоседа. Что с него взять? А потом.. я бы мог совершенно безнаказанно лечь с тобой в постель, обнять тебя, зарыться носиком в твою тёплую и благословенную подмышечку и лежать так, сладко посапывая, дыша тобой, одной тобой… А ты бы лежала в постели и смотрела с грустной улыбкой на своего любимого, слегка принахмуренного, с бокальчиком виски: - Ну что с него взять, милый? Мой братик странный и он меня очень любит. Видишь, как он соскучился? - Вижу..
61 понравилось
