So You've Been Publicly Shamed

Среди сшибающей с ног волны оскорблений раздавались редкие призывы к гуманности; некоторые пользователи отмечали страшную несправедливость разворачивающихся событий:

"Эм, Джона Лерер извиняется рядом с живой лентой Твиттера, где люди чморят его. Это же современный вариант публичной порки на центральной площади."

"Джона Лерер живой человек. Мне сейчас максимально некомфортно открывать Твиттер."

"Проступки Джоны Лерера значимы, но необходимость извиняться, стоя перед открытым на огромный экран Твиттером, кажется мне жестоким и нетрадиционным наказанием."

Но все это сошло на нет, когда кто-то твитнул:

"А Джоне Лереру заплатили за это выступление?"

«Конечно, нет», – подумал я.

А потом представители «Найт фаундейшн» ответили на этот вопрос.

"Джоне Лереру заплатили 20 тысяч долларов за то, чтобы он выступил с речью о плагиате на ланче Найтов."

"Хотел бы я, чтобы мне дали 20 тысяч долларов за то, что я скажу, что я лживый мешок с дерьмом."

И так до позднего вечера, пока, наконец, не появилось:

"Журналистский фонд извиняется за выплату 20 тысяч долларов дискредитированному автору Джоне Лереру."

Джона прислал мне письмо. «Сегодня все прошло отвратительно. Я безумно сожалею».

Я отправил ему сочувствующий ответ. И сказал, что, думаю, стоит пожертвовать эти 20 тысяч долларов на благотворительность.

«Это уже ничем не исправить, – ответил он. – Мне нужно реалистично смотреть на происходящее. Не стоило вообще принимать это приглашение, но сейчас уже слишком поздно».

У Майкла состоялся один последний телефонный разговор с Джоной, когда оба уже знали, что все случилось. Это произошло всего через пару часов после того, как статья увидела свет. Майкл практически не спал той ночью. Он был выжат как лимон. Он сказал Джоне: «Хочу, чтобы ты знал, что, сделав все это, я чувствую себя дерьмово».

– И Джона выдержал паузу, – сказал мне Майкл. – А потом сказал мне, я не шучу, он сказал: «Знаешь, мне вообще плевать, как ты себя чувствуешь». – Майкл покачал головой. – Такая ледяная фраза.

Затем Джона сказал Майклу: «Мне очень, очень жаль…»

«Чего жаль? – подумал Майкл. – Что ты смошенничал? Солгал?»

«Мне очень жаль, что я вообще ответил на твое письмо», – продолжил Джона."

Дэн многострадально вздохнул.

– Вы говорите: «Есть лишь один Джон Ронсон», – сказал он. – Вы воображаете себя, скажем так, истинным и хотите сохранить эту цельность и аутентичность. Да?

Я уставился на него.

– Думаю, это вы досаждаете нам, – продолжил Дэн, – потому что для нас это не особенно убедительно. Мы думаем, что налет неискренности уже есть, и вы стараетесь защитить свою онлайн-личность – свой бренд. Так?

– НЕТ, ПРОСТО ЭТО Я ПИШУ ТВИТЫ! – заорал я.

– Интернет – это не реальный мир, – сказал Дэн.

– Я пишу свои собственные твиты, – сказал я. – И я нажимаю на кнопку «Твитнуть». Так что это я – в Твиттере.

Мы уставились друг на друга.

– Это не академично, – сказал я. – Это не постмодерн. И это факт.

– Это необычно, – сказал Дэн. – Мне это кажется очень странным – то, как вы относитесь к ситуации. Вы, видимо, один из немногих людей, которые решили зарегистрироваться в Твиттере и использовать собственное имя в качестве юзернейма. Кто так делает? И поэтому мне кажутся слегка подозрительными ваши мотивы, Джон. Поэтому я говорю, что думаю, что для вас это бренд-менеджмент.

Я ничего не ответил, но меня и по сей день убивает тот факт, что мне и в голову не пришло обратить внимание Люка Роберта Мейсона на его собственный юзернейм – @LukeRobertMason.

– Специалисты из научных кругов, – начал я, – не вторгаются в жизнь человека без приглашения и не используют его ради какого-то научного эксперимента. А когда я попросил вас все устранить, вы сразу: «Ох, ну это не спам-бот, это инфоморф».

Дэн кивнул. И наклонился вперед.

– Предполагаю, в мире полно Джонов Ронсонов? – начал он. – Людей, носящих то же имя, что и вы? Да?

Я с подозрением посмотрел на него. И осторожно ответил:

– Уверен, что есть и другие люди с тем же именем, что у меня.

– И у меня та же проблема, – улыбаясь, сказал Дэн. – Есть еще один профессор, которого зовут так же, как и меня.

– У вас не та же проблема, – сказал я, – потому что та же проблема – это тот факт, что три незнакомых мне человека украли мою личность, создали роботизированную версию меня самого и отказываются от нее избавляться – хотя все они из весьма солидных университетов и даже выступают на конференции ТED.

Когда интервью подошло к концу, я, пошатываясь, вышел навстречу лондонскому дню. Меня приводила в ужас мысль о том, что нужно залить это видео на Ютуб: я в нем слишком много кричал. Я морально подготовился к комментариям, высмеивающим мою визгливость, и загрузил его. Подождал десять минут. Затем с опаской открыл его.

«Это кража личности, – гласил первый увиденный мной комментарий. – Они должны уважать личную свободу Джона».

Ого, настороженно подумал я.

«Кто-то должен создать левые Твиттер-аккаунты этих сраных клоунов и постоянно писать об их пристрастии к детской порнографии», – гласил следующий комментарий.

Я ухмыльнулся.

«Эти люди – настоящие козлы-манипуляторы, – гласил третий комментарий. – к черту их. Засудите их, сломайте, уничтожьте. Если бы я встретился с ними лицом к лицу, то сказал бы, что они долбаные ублюдки».

У меня голова закружилась от восторга. Я словно был героем фильма «Храброе сердце» – скакал по полю в одиночестве, а потом вдруг оказалось, что за мной еще сотни людей.

«Подлые, возмутительные идиоты, которые играются с чужой жизнью и потом смеются над болью и злостью жертвы», – гласил следующий комментарий.

Я рассудительно кивнул.

«Отъявленные омерзительные уроды, – гласил следующий комментарий. – Эти упоротые профессора заслуживают умереть мучительной смертью. Тот мудак посередине – чертов психопат».

Я слегка нахмурился. Надеюсь, никто не решит и впрямь им навредить, подумал я.

«Отравить газом этих мудаков. Особенно мудака посередке. И особенно лысого мудака слева. И особенно мудака-тихоню. А потом обоссать их трупы», – гласил следующий комментарий.

Я предложил им сесть на диван в ряд, чтобы они все вошли в кадр. Дэн О’Хара выразительно посмотрел на остальных.

– Давайте подыграем, – сказал он им. Все сели, Дэн – посередине.

– Что вы подразумеваете под «подыгрыванием»? – спросил я у него.

– Это про психологический контроль, – ответил он.

– Вы считаете, что то, что я усадил вас в ряд на один диван, – это мой способ психологически контролировать вас? – спросил я.

– Ну конечно, – сказал Дэн.

– Каким образом?

– Я делаю то же самое со своими студентами, – сказал Дэн. – Я сажусь на отдельно стоящий стул, а их сажаю в ряд на диване.

– А с чего бы вам хотеть психологически контролировать каких-то студентов? – спросил я.

На мгновение на лице Дэна промелькнуло беспокойство, словно его поймали на произнесении чего-то отвратительного.