Сжечь сарай

Иногда она без всякой причины всматривалась в мои глаза. И всякий раз мне становилось невыносимо грустно.

Минула осень. Настал декабрь. Утренний морозец пробирал до костей. Белый иней осел на крыши сараев, которые по-прежнему стояли на своих местах. Зимние птицы летали по застывшей роще, громко хлопая крыльями. Мир продолжал своё неизменное движение.

Ты жжёшь. Я не жгу. И между этим есть определённое различие. По мне, чем говорить, странно это или нет, прежде хочется выяснить это различие. Для нас обоих.

Может, это выглядит несколько странно. - Он вытянул перед собой руки и сцепил пальцы в замок. - В мире огромное количество сараев, и мне кажется, все они ждут, когда я их сожгу. Будь то одинокий сарай на берегу моря или по центру поля. Попросту говоря, любому сараю достаточно пятнадцати минут, чтобы красиво сгореть. Как и не было в помине. Никто даже горевать не станет. Просто - пшик, и сарай исчезает.

Однако, проследив минут десять-двадцать за такими манипуляциями, - а мы болтали о пустяках за стойкой бара, и она почти машинально продолжала за разговором "чистить мандарин", - я начал понимать, что из меня словно высасывают чувство реальности. Жуткое ощущение.

"Чистка мандарина" означает буквально то, что и написано. Слева располагается стеклянная миска с наваленными горой мандаринами, справа - тоже миска: под шкурки. Такая вот расстановка. На самом деле, ничего этого нет. Она в своём воображении берёт в руку мандарин, медленно очищает шкурку, по одной дольке вкладывает в рот, выплёвывая кожицу, а, съев один мандарин, собирает кожицу в шкурку и опускает в правую миску. И повторяет этот процесс много-много раз.

Смерть – не противоположность жизни, а ее часть.

А обьяснять человеку, не познавшему горечи потерь, о самих потерях бессмысленно.

Самое жуткое – страх. Не та боль, что сейчас, а страх от мысли, что может стать хуже.

Боль - мерка сугубо личная.