Змеи и лестницы

Температура здесь едва дотягивала до семи-восьми градусов, но это в случае Вересня можно было считать благом: холод слегка купировал запах, идущий от полуразложившегося тела.
– Как же ты здесь работаешь? – шумно удивился Литовченко. – Тебе молоко нужно давать за вредность!
– А то, – Отто Генрихович потупился. – Согласен и на водку. Итак, что мы имеем на сегодняшний день. Мужчина, белый…
– Синий, – поправил капитан.
– Мужчина, белый, – снова забубнил Кукушкин, не обратив никакого внимания на реплику капитана.

И в душе Вересня зашевелилась ревность. Чувство не очень знакомое и потому не сразу поддающееся классификации. Зато другое чувство было ему хорошо известно.
Страх.
Уж его-то Вересень изучил вдоль и поперек. Сколько себя помнил, Боря всегда чего-то боялся. В детстве – Всадника без головы, в отрочестве – прыщей и дурных дворовых компаний. С юностью пришли опасения относительно девушек. Следователь Борис Вересень побаивался своего непосредственного начальника – старшего советника юстиции Балмасова. А также консьержек, парковщиков, метрдотелей ресторанов и продавцов в обувных магазинах, когда они обращались к нему с невинной просьбой «Могу я вам чем-нибудь помочь?». Настоящим кошмаром для Вересня была вахтерша бассейна Олимпийского резерва «Заря», куда он иногда ходил поплавать перед работой. Всякий раз она подолгу изучала Вересневский абонемент, как будто это был и не абонемент вовсе, а китайская грамота. Но придраться никак не получалось, и тогда в спину Вересня летело сакраментальное: «Ходють тут всякие… Хозяйство свое полоскать! Никакой хлорки на вас не напасешься!» Справедливости ради, робость одолевала Вересня исключительно во внеслужебное время. Но, если этого требовали интересы дела, Боря перерождался. Он становился смелым и даже бесстрашным, и ему было совершенно наплевать, кто перед ним, – консьержка или отморозок с пятью ходками за плечами.

Весь день Литовченко занимался непродуктивной (с точки зрения Бори) деятельностью: поисками в окрестностях Питера вилл и загородных домов с бассейнами. С особым упором на район вокруг Канельярве. Капитан, у которого, в отличие от интроверта-Вересня, повсюду были друзья, связался с несколькими архитектурными бюро, чтобы прояснить этот вопрос. От использования упоминавшихся в прошлый визит и широко разрекламированных капитаном гугл-мэпс пришлось отказаться: питерский климат с прохладным коротким летом не способствовал возведению открытых бассейнов. И хозяева элитной загородной недвижимости предпочитали загонять их под крышу.
– И каковы результаты? – поинтересовался Вересень.
Капитан досадливо махнул рукой.
– Ничего утешительного. Кучеряво зажил народец. Почти в каждой избушке – банька-сауна и при ней бассейн. Разной величины. Есть и совсем небольшие, но нашему утопленнику ведь много места не надо, ведь так?
– И сколько набралось… таких избушек с саунами?
– Количество стремится к бесконечности. И это, заметь, без учета городских саун с девочками по вызову.
– Ну, вряд ли девочкам по вызову может понравиться соседство с утопленником.
– Собственно, сотней бассейнов больше – сотней меньше… В нашем случае это ничего не решает.

– Крутился тут один парень этой весной. Артистку Данилову поджидал. Тоже, видать, актер.
– Откуда вы знаете?
– Ну, милый… Я в театре сорок пять лет служу. И актера по повадкам всегда узнáю.
– Это как? Повадки особенные? Специальные?
– Особенные. Актер слишком много шуму производит. На себя одеяло тянет, даже когда не на сцене. Речь поставленная. «Подает себя», как у нас говорят.
– Тот парень тоже… «подавал»?
– Все больше хамил. Потому я его и запомнила. Поначалу хотел в театр прорваться, к актрисе Даниловой. Я бы, может, его и пустила, но не люблю, когда неправильно разговаривают. Права начинают качать. Люблю людей вежливых и внимательных. Если бы ты мне просто корочки сунул – я бы с тобой и двумя словами не перемолвилась, будь ты хоть прокурор, хоть черт лысый, хоть кто.

Положительно, все русские – безумны, подумала Миша. Местное безумие выкристаллизовывается и выпадает в виде снега и ледяного дождя. Или прилетает с тополиным пухом (комиссар уже успела заметить в окрестностях множество тополей). Под воздействие этого безумия подпала и сама Миша, правда, оно было непродолжительным – ведь можно трактовать «So ein dummes Luder!» и так. А еще она подумала, что это – хорошее безумие. Не опасное для жизни, а благотворное и целебное. Оно делает людей лучше и открывает перед ними новые горизонты.

А Миша и Кот плавали в аквариуме, как две рыбки, и беззвучно перешептывались.
– Так ты говоришь по-немецки? – спросила Миша Кота.
– Поко-поко, – ответил Кот на чистом испанском и, как ни странно, полицейский комиссар Нойманн его поняла.
– Но ты – русский… И ты – кот. А коты не говорят.
– Иногда случается.
– И, кстати, я совсем не дура, – запоздало обиделась Миша.
– Хорошо бы тебе помнить об этом всегда. Чтобы не совершать глупостей.
– Невозможно не совершать глупостей.
– Но тогда это должны быть глупости, совместимые с жизнью. Кончай дурить и принимайся за работу.

– Ты откуда взялся?
Кот никак не отреагировал на ее слова, и тогда она подумала, что тот же вопрос нужно задать по-русски (ведь это же русский кот!). И снова повторила:
– Ты откуда взялся, малыш?
Теперь дела пошли веселее: Кот явно понял Мишу, он задрал морду вверх и повернул ее к окну, – и этот поворот головы имел множество интерпретаций. Кот мог спуститься с подоконника, а мог спуститься с крыши, а мог – прямиком с петербургского неба, где горела сейчас одинокая бледная звезда.
Он мог спуститься и со звезды – и Миша ничуть бы не удивилась этому.

– Зачем вам это, шеф? – изумлялся Томас. – Хотите перебраться в Россию? Эта страна не приспособлена для жизни.
– Откуда тебе знать, Томас?
– Троюродный брат моего приятеля… Он ездил туда в прошлом году и с трудом выбрался из снежных завалов.
– Мне кажется, ты преувеличиваешь опасность.
– Нисколько, шеф. Он сутки не мог вылететь, потому что разыгралась страшная метель. И крылья самолета обледенели, их пришлось оббивать специальными железными штуками. Забыл, как они называются…
– Багры? – высказала предположение Миша.
– Может быть. Багры или крючья. Наверное, у каждого русского есть багор.
– А еще у русских есть Достоевский.
– Кто это?
– Писатель.
– Вы же знаете, комиссар. Я люблю футбол.
Параллельно с изучением языка Миша читала Достоевского. И как раз его легче всего было представить с багром. Или с железным крюком, которым он выковыривал из человека все его тайные пороки, преступные страсти, крамольные мысли. Может быть, и впрямь имеет смысл перебраться в Россию и обледенеть? Перестать чувствовать боль, покрыться снегом – белым, сияющим и ослепительным? Чтобы любой, бросивший взгляд на Мишу, увидел только оболочку – вполне благополучную, чистенькую, без примесей земли, гноя и крови, скрытых глубоко внутри.
Конечно же, никуда она не уехала.
А потом в их полицейское управление пришел запрос из России.

– Тоже актриса?
– Кто? Маринка Данилова? Закончила актерский, ну да.
Илья говорит еще что-то, не очень справедливое, злобное, уничижительное, что выдает его с головой: прошлая любовь не изжита до конца, ее не заслонишь Атлантикой и Тенерифе и, даже если привлечь к уничтожению Маринки Даниловой касаток, китов-убийц, они обломают себе зубы. Вот и Илья всякий раз ломает зубы об эту любовь, ломает сердце. Живет несбыточной надеждой на то, что прошлое спутает дверь и случайно окажется в будущем, в комнате, где все готово для торжественного приема, вот и фотографии на местах.

Они с Мишей и впрямь обернулись за пятнадцать минут – при этом Боря успел продемонстрировать немке «типичный питерский закат», «типичный питерский двор-колодец» и «типичных питерцев, отдыхающих после трудового дня» – за них сошли два байкера, которые как раз парковали у «Паутины» свои «харлеи».
Из всего увиденного Мишу впечатлил только двор-колодец.
– Здесь же совсем нет света! – сказала она, глядя на маленький квадратик неба, со всех сторон подпираемый ущельями стен.
– Зато хорошая акустика, – парировал Вересень.

Порядок, царивший в квартире, нельзя было назвать идеальным, но это был именно порядок, а не какое-нибудь холостяцкое безобразие: грязные носки нигде не валяются, полы пребывают в относительной чистоте, следов вековой пыли на рабочих поверхностях стола и телевизора тоже не видно. Кроме того, после переезда к нему Мандарина, Вересень собственноручно вымыл окна: дурацкий парень любил сидеть на подоконнике и глазеть на улицу. Вернее – на никогда не рассасывающуюся автомобильную пробку внизу и близлежащие крыши.

Ах, если бы этой книгой оказалась «История криминалистики в иллюстрациях»! Но нет, под подушку ей засовывали то «Серебряные коньки» (любимая книга маленькой мамы), то «Треволнения одного китайца в Китае» (любимая книга маленького папы). И зорко следили за тем, чтобы она их прочла. Увильнуть не получалось: родители требовали подробностей. И расстраивались, если Миша не могла вспомнить их.
Вернее, не хотела.
Ведь память у нее была феноменальная, и девочке ничего не стоило запомнить несколько страниц текста с одного прочтения – вплоть до переносов, вплоть до последней запятой. Она легко множила в уме четырехзначные числа (мама прочила ей карьеру бухгалтера) и так же легко ориентировалась в иностранных языках (папа прочил ей карьеру переводчика). Если бы они догадались спросить, чего хочет сама Миша, то, наверняка, страшно удивились бы.
Миша мечтала стать полицейским.
Огораживать место преступления желтой лентой. Ползать с лупой в поисках улик. Обрабатывать отпечатки чудодейственным порошком. О том, чтобы рассказать о мечте родителям, не могло быть и речи. Криминальная полиция – не место для девочки, это грязная, тяжелая и грустная работа, которая рано или поздно вызовет депрессию (в этом был свято уверен папа), а за ней последует рак (в этом была свято уверена мама). А они вовсе не для того произвели на свет свою детку, чтобы та страдала.

– Мы с тобой еще не говорили о моей работе, Мандарин, – осторожно начал Вересень. – Это – непростая работа. Это тебе не холодильники втюхивать…
Следователь тут же осекся, поняв, что сболтнул лишнее. Втюхиванием холодильников и прочей бытовой техники занимался Додик, числившийся старшим продавцом в одном из магазинов крупной сети «Эльдорадо». Именно Додик был подлинным хозяином Мандарина, не то что Вересень (сбоку-припеку), и хоть чем-то унизить Додика вовсе не входило в планы Бори.
– Ты не подумай… Продавать всякую технику – очень почетное занятие. И сложное, между прочим. Без психологии и знания новейших технологий и шагу не ступишь. Ведь техника несет людям что? Правильно – радость и облегчение. А в моей работе никакой радости нет. И облегчения от нее не дождешься. Разве что – удовлетворение, когда пойман очередной негодяй. Но для того, чтобы он был пойман, нужно потрудиться. Полазать по горло в кровище, нахлебаться дерьма. Увидеть такое, от чего потом сутками не заснешь. И жить не хочется. А хочется удавиться, лишь бы кошмар закончился. «Мост над бездной», говоришь? Наш мост – слишком ненадежный, того и гляди, обрушится. Рассыплется прямо под ногами. Но пока ничего, ползем кое-как к спасительному берегу. Страшно, а ползем...

Опрос местных жителей ничего не дал: никто не видел красный кабриолет ни предыдущим вечером, ни месяц назад, ни на Ивана Купала, ни в родительскую субботу. Так же бесплодно прошли день летнего солнцестояния и день весеннего равноденствия. Зато Вересень узнал массу ненужных ему подробностей относительно Канельярве и близлежащих хуторов. Несколько раз здесь наблюдался массовый падеж НЛО, дважды пролетал на вертолете губернатор Полтавченко, трижды – «Русские витязи» (шли ромбом), а однажды над чудо-деревенькой завис дирижабль с (тут рассказчики понижали голос до шепота) с президентом Путиным на борту.
– Ну, про Путина… это, конечно, гон, – успокоил Вересня участковый Ларин, владелец убитой «девятки». – Художественное преувеличение, то есть. А под всем остальным подпишусь.
– И под НЛО? – Вересень даже рот приоткрыл от удивления.
– Факты – упрямая вещь. Посадка НЛО заснята пятью очевидцами. Эти снимки даже по телеку показывали, по каналу ТВ-3. Первый мистический, слыхали?
– Нет.
– Возьмите на заметку, если интересуетесь сверхъестественным.
Если что и можно было назвать мистическим и сверхъестественным, так это – появление красного кабриолета в водах мертвого озера. Но здесь Вересню вряд ли мог помочь упомянутый Лариным Первый мистический.

Обычные парни лет тринадцати-четырнадцати, без всяких следов вырождения на лице.
– Почему дебилы-то?
– Потому что только дебилы могут принимать здесь водные процедуры. Это с виду озеро ничего себе. А дно у него паршивое, камни и ил. Метровый слой ила, плюс вода ни хрена не прогревается. Плюс омуты. Плюс у самого берега глубина три метра, а в середине и вовсе под сотню.
– А акулы здесь не водятся? – пошутил Вересень. – Или там гигантские спруты? Лох-несское чудовище опять же…
Но Литовченко юмора не оценил:
– Здесь даже рыба не водится. Мертвая вода. Местные это озеро за версту обходят.