Змеи и лестницы

Визит к жене Бартоша, Нике, занял не больше двадцати минут. И все это время Вересень пялился не на шикарную блондинку (хотя там было на что посмотреть), а на капитана Литовченко. Тот проявлял удивительный для его натуры стоицизм, оставаясь равнодушным к прелестям Ники. Прозрачные зеленые глаза, чистый высокий лоб; светлые волосы, что струились по плечам водопадом – словом, идеальные пропорции умело скорректированного лица помноженные на такие же идеальные пропорции тела, способны были взволновать любого. А уж Литовченко, каким его знал Вересень – и подавно. Даже странно, что с его губ не капала слюна вожделения, а слетали суховатые и вежливые вопросы. Более того, время от времени капитан скашивал глаза на Мишу, как будто ища у нее одобрения и поддержки.
Неужели, и впрямь влюбился? – подумал Вересень.

По неизвестным причинам предыдущие хозяева оставили и картину в стиле наив, расписанную яркими анилиновыми красками. Поскольку никаких выходных данных на картине не было, Вересню пришлось самому придумывать ей название. Оно получилось длинным, но точным: «Два колумбийских наркобарона с двумя своими прихихешками играют в домино поздним вечером в сельве под пристальным взглядом петуха и вентилятора». Обычно картина вела себя спокойно, но в белые ночи ее инфернальные персонажи оживали, и их голоса врывались в Вересневский сон с одним и тем же непристойным предложением: хочешь коксу?

– Здесь раньше жил Мандарин. До того, как переселиться ко мне. Устраивал концерты на всю округу…
При упоминании о дурацком парне комиссар оживилась. Наконец-то!
– У вас замечательный кот. Он очень мне помог.
– Он это умеет, да.
– А что значит – устраивать концерты?
– Ну… – Вересень смутился. – Орать белугой… В смысле – просто сильно кричать, когда чем-то недоволен. Или чего-то очень сильно не хочешь. Или, наоборот, хочешь. Или просто так, потому что настроение. Хорошее или плохое.
– Завидное качество, – Миша грустно улыбнулась. – Жаль, что люди этого не делают. Им было бы легче, да.
– Почему? Никогда не поздно начать.
– Вы думаете?
– Да. Хотите поорать?
– Не думаю, что это уместно.
– А по-моему – вполне, – сказал Вересень, и первым крикнул. – Эй!
– Эй! – эхом отозвалась Миша.
– Эй!
– Эй!
– Ага!
– Ага!
Так они перекликались целую минуту, улыбаясь друг другу. А потом Вересень врубил на полную мощь магнитолу, и в салон ворвалась старая песня Джерри Холливелл «Its Raining Man». Они подпевали ей, громко выкрикивая «Аллилуйя».

Вересень тут же попытался представить таинственного полицейского комиссара из Германии, но ничего, кроме черного мундира Мюллера (в исполнении народного артиста СССР Л. Броневого), в голову не лезло. Эх-х, плохо ты знаешь Германию, Боря! Оставались, правда, комиссар Мегрэ и комиссар Миклован, но первый был французом, а второй – и вовсе румыном. Они носили шляпы, курили трубки, мрачно смотрели на мир и на своих подчиненных: людей, не отягощенных интеллектом, а попросту – болванов. Там, где морщит лоб полицейский комиссар, рядовому следователю делать нечего, – этому учили Борю Вересня мировая литература и кинематограф. Но его собственный опыт подсказывал: раскрытие преступления – тяжелый и рутинный труд, и нужно перелопатить десятки тонн пустой породы, чтобы найти крошечный осколок истины. Одному человеку с такой задачей не справиться, только команде, знакомой с последними достижениями криминалистической науки. Ведь случай Вернера Лоденбаха – не рядовая бытовуха, которая просчитывается за несколько часов, максимум – суток. Все говорит о том, что убийство было тщательно продумано и спланировано. Его мотивы неясны, круг подозреваемых очертить невозможно, личность самого Лоденбаха до сих пор остается загадкой. Быть может, полицейский комиссар из Германии привезет ответы хотя бы на некоторые из вопросов? В таком случае его появление можно только приветствовать – несмотря на шляпу, трубку и – возможно – усы.

– А с котом? – продолжал гнуть свое Вересень. – С котом – в порядке?
– Он орет, – неожиданно заявил Додик, и из его черных иконописных глаз выкатились две чистейшие слезы.
– Кто?
– Кот. Уже сутки. Не затыкаясь. Всех с ума свел.
Вересень тотчас вспомнил гибель «Титаника» и похолодел.
– Нам уже пообещали дом сжечь. И сожгут. Я бы первый сжег. Хотя кота пристрелить проще. Кота пристрелить тоже обещали.
Теперь Вересня бросило в жар, а на лбу выступила испарина.
– Мозг есть?
– Нет, – честно признался Додик. – Тот, что был, кот вынес. Я бы сам его убил, но Рузанка с Ануш не дали. Велели ехать за тобой.
– За мной? Я-то что могу сделать? Может, ему… кошечка нужна?
– Совсем дурак? – для пущей убедительности Додик покрутил пальцем у виска. – Кошечки ему даром не нужны.
– А что же ему нужно?
– Не знаю, что нужно ему, а мне нужно, чтобы он заткнулся. Ашот хотел его проклясть до десятого колена, а заодно нас всех. Которые привели в дом чудовище.
– Проклял? – запоздало ужаснулся Вересень.
– Пока нет, Рузанка и Ануш держат оборону. Но времени мало.

Отстояв в пробке на Суворовском не меньше двадцати минут, комиссар сказала Вересню:
– Вы могли бы просто вызвать этого человека, Борис. И не терять столько времени. Не думала, что в Петербурге такой напряженный траффик.
– А во Франкфурте что, все пересели на велосипеды? Или на воздушные шары?
– Нет, но…
– И я не могу вызвать этого человека… Ганчева. Потому что заинтересован в нем гораздо больше, чем он во мне. Он не свидетель. Но случайно может знать то, что мне нужно, чтобы выстроить определенную версию. Вы ведь работаете так же, Миша.
– Да. Но эти ужасные пробки…
– Уже приехали.

– Страх, – Миша не обращалась ни к кому конкретно, и голос у звучал, как будто она в чем-то оправдывалась и пыталась что-то запоздало объяснить. – Иногда это самое сильное движущее чувство… Эйне иррациональ… Иррациональное. Оно сковывает тебя. Не дает вздохнуть. Не дает жить, как раньше. Хотя для других все выглядит так, как всегда. Почти как всегда.
– Страх – неприятное чувство, не отрицаю, – тут же вступил в полемику Литовченко. – Но лучше задавить его в зародыше, как бы трудно не было. И двинуться дальше. Я так всегда и поступаю.
– Вы счастливый человек, Виктор.

Оставшиеся дедушка и бабушка жили так далеко, что их тоже можно было считать безвременно ушедшими мертвецами. От мертвецов регулярно приходили открытки с видами побережья Коста-Бланки (там осела бабушка) и с видами Таиланда (там осел дедушка). А еще они присылали свои собственные фотографии: с них на Мишу взирали сильно пожилые, но веселые, загорелые и крепконогие люди, которые явно намеревались прожить сто двадцать лет.
Никак не меньше.
На Коста-Бланке бабушка нашла себе бой-френда колумбийца – вдвое моложе, чем она сама. А таиландский дедушка женился на маленькой тайке – едва ли не ровеснице Миши. Так что, зайди смерть с этой стороны, ее ждала бы табличка «НЕ БЕСПОКОИТЬ!».

Кириллу было не больше двадцати пяти: лицо приятное, но совершенно не запоминающееся. Его легко представить студентом, еще легче – офисным терпилой, что впадает в спячку с понедельника по пятницу и оживает только к выходным. Ему подошла бы бейсболка разносчика пиццы и черно-белый прикид официанта, а вот с поварским колпаком вышла накладка: он никак не хотел налезать на прилизанную голову Кирилла. После колпака были последовательно отвергнуты бескозырка, строительная и пожарные каски, парик Петра Первого и парик Марии-Антуанетты, жокейская шапочка, казачья папаха и кепка-«аэродром». Когда Вересень перешел к тиаре папы римского (почему-то севшей на голову портье, как влитая), Кирилл, наконец-то, поднял глаза на визитера.
– Слушаю вас, – без всякого выражения повторил он.
Глаза! Только теперь Вересень понял, что этот мальчик никогда не будет разносить пиццу, да и в офисе долго не задержится. А если и задержится, то на самых верхних его этажах. И все это обеспечит Кириллу взгляд – умный, холодный и бесстрастный.

Нынешняя мысль Вересня относилась к природе преступления. Не вообще, а конкретно этого. Отложенное во времени и продуманное до мелочей, оно казалось Вересню идеальным. Хотя мировая практика показывала, что идеальных преступлений не бывает. Идеальное преступление мог бы совершить Господь бог, если бы захотел. Только он держит под контролем все – от цепочки ДНК до колец Сатурна. Все – означает всё абсолютно, включая и такой фактор, как случайность. Не обладающим всевластием остальным (тем, кто не Господь бог), – везет гораздо меньше. Всех возможных случайностей им не предусмотреть, и именно эти случайности гадят хорошо спланированные преступления. Всегда найдется какой-нибудь олух, который что-то видел. Или идиотка с коровьими глазами, которая что-то слышала. Или неприметный и неприятный тип, сохранивший Самую Важную Улику, даже не зная, что это – Самая Важная Улика. Он мог сто раз выбросить ее, он должен был выбросить ее, но почему-то не сделал этого. Даже вещи иногда выступают на стороне правосудия: обрывок счета, картонка со спичками, потускневший серебряный медальон, кусок обоев с номером телефона. С другой стороны, бывает и другой тип случайностей, со знаком минус. Это происходит, когда за дело берется следователь-растяпа, не способный сложить два и два. Или не способный поверить, что два и два – это пять. А ведь именно таковы были условия задачки, предложенной преступниками.

– Но это же фигня, Генрихович! К чему такие сложности? Чувака убивают, а затем, почему-то топят тело в бассейне. Но и этого мало. Перевозят в водоем в ста километрах от города. В чем логика?
– Ты у меня спрашиваешь?
– У тебя. Ты же – наука.
– Боюсь, на этот вопрос судмедэкспертиза тебе не ответит.
– Нет, правда, – все никак не мог успокоиться Литовченко. – Ну, пришпилили вы чувака – так заройте его в лесу, чтобы ни одна собака не нашла. Или сожгите к чертовой матери в том же кабриолете. Цементом залейте, гашеной известью. В соляной кислоте растворите в конце концов! Да мало ли есть способов избавиться от тела? Умаешься считать. Так нет же, выбрали самый дурацкий. Нормальные люди так не поступают…
– Нормальные люди вообще в убийства не ввязываются, – заметил Вересень.
– Спорный тезис.
– Даже спорить с тобой не буду.
– Вот что я вам скажу, мои юные друзья, – Отто Генрихович взглянул на следователя и капитана покрасневшими от бессонной ночи глазами. – Эти люди – может, и ненормальные, но точно не идиоты. И нервы у них – дай бог нам всем такие!