Indivisible

Права и привилегии по рождению с начала истории были свидетельством гордыни как первой человеческой ошибки. Люди боятся равенства. Больше всего на свете они хотят установить неравенство.

Если ты всё еще хочешь чего-то, значит, время для этого еще не пришло. А когда ты получишь желанное, у тебя не останется больше желаний, но останется время. Мелкие желания гарантируют, что разочарование не последует. Но безопаснее всего быть ходячей руиной.

Все встречи во сне указывают, что отношения странствуют сами по себе, без участия людей.

Я думаю, что было бы ошибкой избавляться от воспоминаний, которые заставляют страдать, лучше превратить их в произведения. Под произведениями я подразумеваю действия или предметы, обладающие красотой или функциональной ценностью.

Есть дети, похожие на бога счастья, которые танцуют и не позволяют к ним прикасаться, они убегают, стоит только их поймать, но есть и взрослые, которые уходят вскоре после того, как скажут то, чего от них всегда ждали, и это те люди, которых не забываешь, даже не знаю почему.

Бодрствование, как и сон, дает человеку своеобразную эмоциональную разрядку, поскольку можно плыть в небытие с широко открытыми глазами.

«Проблема, — сказала Мими, — никогда не заключалась в том, чего мы не могли иметь сами по себе, а в том, что мы не сделали друг для друга. Это невозможно принять. Мы провалились как общество».

Мими сказала: «Я поняла, что Бог относится ко мне серьезно, когда он не дал мне то, чего я заслуживаю.

После всех моих усилий. Это была веха, поворотный момент. Другие люди получают хорошее вознаграждение за меньший труд. Включая Льюиса, моего собственного сына. Должна была быть причина, и, к счастью, я поняла, в чем она заключалась. Меня воспринимали всерьез».

Обычно человек чувствует себя тем, кто хочет, или тем, кого хотят.

Идея в том, что история расставляет всё по местам позже, делая выбор в пользу добрых и справед-ливых. История — это будущее, переполненное вос-поминаниями. Она прыгает туда-сюда, быстро, но со всей этической проницательностью решая, кто заслуживает славы, а кто нет. Истории, как и Богу, свойственен морализм, поэтому людям следовало бы беспокоиться по поводу ее грядущих суждений. Хотя уж лучше плохо запомниться, чем быть полностью забы-тым, если ваша цель - слава, а не спасение.

Равнодушие других, равно как и свое собственное, должно одарить каждого человека свободой делать то, что ему или ей нравится.

Было ясно, что все ходы к счастью в ней перекрыты.

Наказание легко спутать с безопасностью.

С тех пор как я перестала бояться говорить с ним, мне было нечего сказать. Именно в этой тишине мы достаточно узнали друг друга, чтобы идти вместе, бок о бок.

Почему люди рождаются с упрямым желанием быть любимыми, хотя и так ясно, что лишь немногие отваживаются любить всем сердцем.

Нырять в пустоту собственного бытия всегда страшно, даже если хорошо подготовиться.

Я думаю, что существа, наименее приспособленные к собственному вымиранию, наиболее одухотворены и прекрасны.

Либби и я обе знали, что в нашей жизни мы редко делали выбор. Этим объясняется вынужденный отказ от стиля в моей прозе и отсутствие у меня образца для подражания.

Обычно человек чувствует себя тем, кто хочет, или тем, кого хотят. Мы не замечаем, что в тоже время чувствуем себя вещью, получающей вещь, которую хотят другие, забывая о том, что мы тоже хотели эту вещь.