Romanio
30 января 2024
"...А в кипящих котлах прежних боен и смут ..."
Уже отмечала как-то, что некоторые персонажи писателям не удаются. Степан Разин из их числа. Из него выходит либо литературный злодей, либо такой же литературный герой без страха и упрека. А если не первое и не второе, то нечто размытое, покрытый рябью образ, не собираемый в четкий фокус. Тем интереснее было посмотреть на Разина в интерпретации В. Усова, который запомнился мне мастером по неоднозначным персонажам из его трилогии "Цари и скитальцы". Да и год выхода повести - 1988 уже располагал к осмыслению восстания, давая возможность порассуждать как о личности самого атамана, так и его целях.
Увы, меня ждало очередное разочарование. При всей богатой историографической базе, которой Автор не изменяет (материалы сыскных дел, челобитных, приказных бумаг), именно на главном герое случился полный провал, словно писал его Усов по разнарядке, совершенно не проникнувшись его образом.
Автор зачем-то решил сделать из знаменитого атамана почти святого, что и подчеркивает часто оборотами "святое дело", избегая противоречащих этому образу сведений, а там, где совсем не вышло умолчать, отдав все мешающее этой концепции на откуп разбуженным силам народной ненависти, действующим зачастую вопреки воле ее предводителя. Очень странно выглядит почти полное единение Разина с народом, чья боль и горечь проросли в атамане, и его отъединение от этого народа в случаях расправ в захваченных городах. Лицемерны его рассуждения о том, что как бы горько ему не было, как бы ни был он против, придется дать эту кровь, которая свяжет его и последовавших за ним людей, вроде братства на крови. Столь же примитивно бесчестен обман с воскресшим царевичем Нечаем и патриархом Никоном. Полноте, что же святого может быть в демиурге, который умело манипулирует слабостями неграмотного своего люда?
Зачем, зачем лепить образ, который требует постоянных заплаток оправданий, грубо стянутых, с отводом глаз? Вплоть до бегства раненого Разина из-под Симбирска
Удивляет и откровенная убежденность Разина в возможности противостояния обученной по новому немецкому уставу военной государственной машине своими мотивированными, но необученными и разношерстными людьми. Тем удивительнее сие заблуждение в нем, как в человеке военном. А первое сомнение в результатах своего похода он испытает лишь под Симбирском, после месяца безуспешной осады его крепости с малочисленным гарнизоном. Тот самый русский бунт, со всей его бессмысленностью и беспощадностью.
В отличие от провального Разина, Усову неплохо удались и образы замордованных крестьян, окончательно закабаленных уложением, обложенных все возрастающими податями и барщиной
Читать далееУвы, меня ждало очередное разочарование. При всей богатой историографической базе, которой Автор не изменяет (материалы сыскных дел, челобитных, приказных бумаг), именно на главном герое случился полный провал, словно писал его Усов по разнарядке, совершенно не проникнувшись его образом.
Автор зачем-то решил сделать из знаменитого атамана почти святого, что и подчеркивает часто оборотами "святое дело", избегая противоречащих этому образу сведений, а там, где совсем не вышло умолчать, отдав все мешающее этой концепции на откуп разбуженным силам народной ненависти, действующим зачастую вопреки воле ее предводителя. Очень странно выглядит почти полное единение Разина с народом, чья боль и горечь проросли в атамане, и его отъединение от этого народа в случаях расправ в захваченных городах. Лицемерны его рассуждения о том, что как бы горько ему не было, как бы ни был он против, придется дать эту кровь, которая свяжет его и последовавших за ним людей, вроде братства на крови. Столь же примитивно бесчестен обман с воскресшим царевичем Нечаем и патриархом Никоном. Полноте, что же святого может быть в демиурге, который умело манипулирует слабостями неграмотного своего люда?
В минуты просветленного раздумья, когда Степану Тимофеевичу являлась вся ширь и святость его дела, он мучился сомнениями — нужны ли самозванцы? Тайна должна была раскрыться: для слишком многих и тайны никакой не было, все есаулы и охрана знали, кого везут на черном и красном стругах.Вчитайтесь, ведь слова эти принадлежат перу политолога, разбирающего движения народных масс и способы управления ими, а не донскому атаману.
Но тот же здравый смысл подсказывал ему, что дело не в том, поверит ли крестьянин и посадский в нечаянно спасенного царевича, а в том, что означает для них это имя. Они ведь тоже люди здравомыслящие, им не продашь ступень от лестницы Иакова, как пробуют иные божии страннички. На алом струге плыла не кукла для легковерных, а «ясак», условный знак и слово. Надежда на перемену жизни. Какую перемену, решат сами черные люди. «Нечай» — мечтание, но трезвое, земное, как все истинно народное.
Зачем, зачем лепить образ, который требует постоянных заплаток оправданий, грубо стянутых, с отводом глаз? Вплоть до бегства раненого Разина из-под Симбирска
Есаулы свое уже надумали. Они давно выработали взгляд на войну как на чередование разумной доблести и вынужденного вероломства. Благородные поступки-жесты были скорее исключением на войне, чем законом. Обдумывая, как вернее обеспечить бегство, неизбежно следующее за поражением, они не терзались совестью, а просто принимали одно из обычных в казацкой жизни горьких решений. Глядя на их одеревеневшие лица, вслушиваясь в короткие и тихие переговоры, Разин чувствовал их правоту и сам проникался ею. То, что его точило при мысли об обреченных людях, все еще суетившихся задиристо и бесполезно под стенами кремля, реального значения не имело. Разин со своей широкой лавки, где его знобило под тулупом, не мог не слышать выстрелов и криков людей, идущих на последний приступ. Можно примыслить душеспасительную версию, будто он истерзался в сомнениях и даже рвался погибнуть вместе с ними. Кто знает, в том его болезненном, помраченном состоянии, измученный двумя бессонными ночами, он мог что-то такое жалкое, бессильное произносить. Но есаулы справедливо не принимали всерьез его порывы. Разин был очень рассудительным и жестким человеком. В здравом уме он равнодушно относился к обрядам и благородным позам. Все его удачные предприятия отличались именно обдуманностью и трезвым пониманием людей и положений. Не порыв, но — умысел двигал им, иначе он просто затерялся бы в ряду малоизвестных атаманов.Как вышел у Автора одновременно вдумчивый вождь, не побоявшийся взять ответственность за всю огромную, полную нерешаемых противоречий страну, и атаман, не имеющий управы на свое разношерстное войско, да что там войско, даже на ближайший круг своих самых верных соратников? Тот же Максим Осипов, посланный атаманом по крестьянам для сбора людской подмоги под Симбирск, решает победить самостоятельно князя Долгорукова, считая, что лучше понимает игру стратегий. Не поэтому ли Автор выпускает из виду легенду об утопленной персиянке-княжне, рассказывая иные, чтобы не подчеркивать эту зависимость предводителя восстания от боевого братства?
Решив, он делал. Если не мог, не делал. Спасти своим присутствием и жертвенностью усталую толпу, в отчаянии бившуюся о стены деревянного кремля, Разин не мог.
Удивляет и откровенная убежденность Разина в возможности противостояния обученной по новому немецкому уставу военной государственной машине своими мотивированными, но необученными и разношерстными людьми. Тем удивительнее сие заблуждение в нем, как в человеке военном. А первое сомнение в результатах своего похода он испытает лишь под Симбирском, после месяца безуспешной осады его крепости с малочисленным гарнизоном. Тот самый русский бунт, со всей его бессмысленностью и беспощадностью.
В отличие от провального Разина, Усову неплохо удались и образы замордованных крестьян, окончательно закабаленных уложением, обложенных все возрастающими податями и барщиной
Морозов поднял оброк до двадцати двух — тридцати девяти рублей в год, смотря по достатку, зато освободил от барщины. Тайный приказ снова ввел трудовую повинность, оброк же скостил всего на два, на пять рублей, Лысковцев заставляли поставлять сотни подвод для астраханской рыбы — везти в Москву, на кремлевский обиход; на следующий год они поставляли крупу и толокно для воеводы Прозоровского в Астрахань, потом — рожь и солод. За этой дерготней некогда стало заниматься ни ремеслом, ни торговлей, хотя стояло Лысково на бойком месте.
Крестьяне окрестных деревень замучились с золой: к 1668 году Тайный приказ расширил производство поташа в семь раз.
и боярской верхушки
Первое время отец Иван искренне изумлялся кровопийству воеводы, коему пора было подумать о душе. Потом он догадался, что князя бесит непонимание, зачем все эти люди в бессмысленной тоске по воле кинулись почти с голыми руками на стену государства — стену, в которую целые поколения русских вмуровывали камни.
. И дотлевающие пожарища, оставшиеся от восстания, поддержанные материалами архивов, усугубляют пустую и злую безнадежность идей в меру их понимания командирами
Писал распоп Григорий и другие письма. Когда Пономарев сказал ему, о чем писать, Яковлев ужаснулся. Илья велел крестьянам на своем пути крепить, то есть сажать под замок приказчиков, а в случае неподчинения: «я велю перевешать вас, сколько мне надобно…». И еще худшее велел писать Илья: он угрожал расправой семьянистым, зажиточным крестьянам.
Яковлев лучше Ильи знал настроение ветлужан. Если не все были зажиточными, то большинство отнюдь не бедствовало и не страдало ни от чего, кроме неволи и необходимости работать на помещика. Многие, обойдя свой скотный двор и заглянув в амбары, могли задуматься, не их ли хочет бить и разорять приезжий атаман.
Все это Яковлев пытался внушить Пономареву, но тот не слушал, ибо смолоду вырастил в себе ненависть ко всем зажиточным и домовитым. Война, считал он, ведется ради обездоленных, последних, которые должны стать первыми.
Но рассыпавшийся фальшивый образ атамана всю повесть поддерживал у меня раздражение к работе. Увы, не такого чувства я ожидала от В. Усова.
37 понравилось638
