Петербург. Москва (комплект в 2-х томах)

Вариации.

Миф петербургский задолго до Белого был порожден, был порожден с Петербургом практически одновременно. Миф этот много кто пестовал, многие люди возделывали почву его, порождая все новые мифы. Гоголь, которого Белый любил, все уже, в сущности, высказал. Федор Михайлович что-то там тоже писал петербургское, желтое, очень больное, противное. Белый все это собрал и приправил ритмической прозой. И по мостам Петербурга красно-кровавым лучом понеслось домино. Так в один ряд с мифологией древних встал и стоит до сих пор миф петербургский - усилием Пушкина, Гоголя, Белого.

Только обидно за нашу другую столицу - где миф о Москве? Пусть этот город и менее мрачен, и более будто меньше враждебен, как будто бы более русский, исконно-родной. Только мрачности тоже хватает. Каждый город, который крупнее, чем прочие, в среднем, по-своему мрачен. Город можно любить, только он все равно засосет - балабановский немец отлично об этом сказал. Белый, видимо, тоже об этом подумал. И, себе и другим рассказав про чужой для себя Петербург, начал новый миф делать - миф про родную Москву.

Каждый топос Белого - мир паранойи. Будь то морок деревни в "Серебряном голубе", будь то карточный домик больших городов. В переулочках узких гнездятся покрытые шифером домики, выходящие окнами на оживленные улицы, громоздящие туши свои над прогретым булыжником; и скрипуче свои разевают оконные рты. Толпы, толпы народа - по Невскому в Питере, по Земляному в Москве. Ходят-бродят, кружась и немного всегда оборачиваясь - мало ли что. В этом вязком дыму паранойи рождается Миф.

Переулки вливаются в улицы, спят тут и там пятачки. Площадь к площади жмется, себя прикрывая домишками будто бельишком. Время года меняется, пудрой припудрил декабрь. Март размазал по городу тушь и помаду водой. И по городу вьется - нет, не домино, - но чудак. Вьется-кружится, то на ногах, то в тачанках. Наблюдает, урывками слушает чей-то беседы куски - город бдит, город все тараторит и молча не может. Кто же этот, позвольте спросить, пресловутый чудак? Кто из всех персонажей для нас обособливо важен? Тут не важно - тут город, который их всех проглотил. Засосал, как сказал бы опять балабановский немец.

За рефреном рефрен - растекается города песня. Видно почерк того, кто в поэзию музыку внес: даже люди в романе читают "Симфонию" Белого. Вот симфония города - скрип и вздохи Москвы. Заглушила давно (навсегда) человеческий голос - все бегут чудаки и несут свои книжки на ярмарку. И отчетливо слышен в толпе нездоровый мандраж. И прерывисто шепчет профессор безумный: "Мандро".

Был другой мифотворец, что черта со свитой в Москве поселил. Он, конечно, читал - у него тоже кошка представилась шляпочкой. И у Белого черт - седорогий суровый Мандро. Непонятно, чем страшен (возможно пока), но пугает. Непонятно, каков из себя (лишь пока), но смущает ужасно. От такого - бежать переулками, лишь бы не видел. Остается укрыться в подъездах домов, лишь бы только не тронул. Да и слово такое: Ман-дро. Человек, занимавшийся звука значением (да, Белый им занимался), выбрал прекрасное имя: непонятно, каков из себя и чем страшен, но ясно, что - Черт.

Все бегут и бегут чудаки, а над ними - Мандро. Все спешат-поспешают они, а за ними - Москва. Город, вечно горящий и вечно из пепла встающий. Только тучи все гуще и гуще: посмотрим, что дальше.

"Петербург" не стал исключением из этого принципа. С самого начала мне стало понятно, что Петербург у Белого очень похож на Петербург Достоевского, только в еще более мрачное время.
1905 год. Проиграна русско-японская война, в стране кипит первая русская революция, проходят стачки. И одно обещание, данное сгоряча, может изменить твою жизнь, жизнь твоей семьи, да еще заодно зацепить нескольких ни в чем не повинных знакомых. Половина книги читалась если не как детектив, но как что-то похожее. Все благодаря языку. Не устаю поражаться, как можно так опутать читателя словами, чтобы было невозможно оторваться от романа не из-за сюжета, а именно из-за этих самых слов. Но временами, в основном во время философских рассуждений, я теряла нить практически полностью и продиралась через эти страницы с трудом. Сложно читать автора-символиста, более известного поэтическими произведениями.
Удивительнее всего то, что на фоне всех этих громких событий, даты которых мы до сих пор учим на уроках истории, идет и обычная жизнь. Идет потихоньку, неслышно, так, что про нее все забывают. Анна Петровна, эпизоды о возвращении которой были одними из самых теплых в романе, Лихутин и Софья Петровна, более занятые своей жизнью, чем жизнью страны, не представляющие даже, какой кошмар творится в том же городе, где они живут. Недаром же Софья Петровна и записку Николаю Аполлоновичу принимает за шутку. Что касается Лихутина, то я, честно, смеялась в голос со сценой недоповешания.
Щемяще-грустно после этой книги, хотя конец был даже более оптимистичен, чем я думала.

В который раз убеждаюсь, что модернизм - совсем не моё. Вроде бы и тема интересная, и эпоха, и русскую литературу я люблю едва ли не больше всего (ну, еще английскую так же) - но это было попросту невыносимо. Рваное, непонятное проведение. Все время ловишь себя на мысли, что утратил нить и запутался. Даже пыталась слушать и параллельно читать сжатый пересказ. Но и это помогало слабо. Отдельные фразы хороши, но в картинку они складываются плохо. Повествование сумбурное, как горячечный бред, как содержимое головы помешанного. Но даже и последнее - неверно. Вот Булгаков описывал содержимое головы помешанного, когда Иван бездомный плутал по Москве в психозе шизофрении - и все было понятно. Там был упорядоченный сумбур. Тут - рваный. Тут каша. Тут пытка просто. Это какое-то не новаторство, а насилие над языком. Я такое не люблю. Очень не люблю.

А еще персонажи. Даже проанализировав их дополнительно путем ознакомления со сжатым пересказом и аналитикой, понимаешь, что все они - плохи. Нет никого с душой, со смыслом. Никого, кому сопереживаешь. А если героям не сопереживаешь, значит, их душу, их суть, мотивы их действий подали плохо. Искусственно. Неинтересно. И с ними может происходить что угодно - это не тронет читателя.

Книга категорически не понравилась.

Флэшмоб 2023: 44/50.

Хорошо, но тяжело. Тяжело пробираться сквозь дебри символизма. Начало книги - еще ничего, интересно читать, стиль похож на набоковский: яркие образы, мельчайшие детали, тонкие замечания. Потом автора, как говорится, понесло: упор делается в основном на мимолетных впечатлениях героев, сюжет строится на эмоциях, много сумасшедших галлюцинаций и сновидений - и все это накладывается друг на друга в многослойное, часто беспорядочное повествование.

Часто я переставала совсем следить за действием и просто читала, наслаждаясь тем, в какую музыку сливались фразы и слова. Очень экспрессивное произведение, на которое обязательно нужно предварительно настроиться, иначе - мимо. Неприятно только, что Белый, увлекшись формой, позабыл о внутреннем содержании: души в книге нет.

Главный герой романа, город Петербург, у Белого предстает мрачным мокрым темным городом с немного дергаными жителями с легкой сумасшедшинкой, из которых каждый третий - революционер. Но это авторский Петербург начала суматошного 20-го века, сегодня это мокрый, но радостный город, пропитанный историей и гениями.

Думаю, мне стоит вернуться к этому роману через пару лет, уже зная, чего ожидать от Белого: может, тогда я смогу сполна насладиться его творчеством.

Какая громадина этот роман.

Повествование реальное в каждой подробности, но ускользающее, тающее в сыром зеленоватом тумане. Герои карикатурны, идиотичны и омерзительны, и при этом отчего-то вызывают искреннее сочувствие. К концу все сходят с ума или умирают, но почему-то кажется, что всё закончилось хорошо.
С одной стороны – отстранение, морок, мистика, галлюцинация, сверкающие адовы бездны, и с другой стороны – никакого гротеска, известный исторический период, близкий и знакомый город, простые понятные люди.

В общем, мощный, знаковый, важный роман русской литературы.

Петербург "принадлежит к стране загробного мира", пишет А.Белый. Вполне вероятно. Хей, петербуржцы, как вы там живёте?

Бывают книги, который читаешь, чтобы чувствовать себя образованной. Так познакомившись с критикой Белого, я открыла роман.
Мне понравилось все реалистичное и человечное в нем, раскрытие отношений в диалогах. Даже если герои не понимают друга друга как сенатор и эсер-бомбист и им обоим неловко, ты думаешь "все мы люди, ведь могло быть такое".
Беда в том, что читая Белого так думаешь далеко не всегда. Рядом с психологичными жизненными ситуациями, вдруг... отец перетекает в сына... в пространстве кубов и параллелепипедов... а еще кругом азиаты... азиаты - страшны.
Эти расисткие тирады чаще других произносит социалист-революционер. Вообще внутренняя речь разных персонажей Белого сливается в один малопонятный поток. Если отец и сын подобны по авторской идее, то почему Аблеухов-младший, эсер Дудкин и подпорутчик Лихутин по очереди впадают в тот же мистический эмокор? Все они явно призваны возвестить что-нибудь особенное, только вот до меня ничего не дошло.
По-земному индивидуальным Софье, Анне, Варваре и Зое гораздо больше хочется сопереживать. Особенно тронула сцена несостоявшего объяснения Зои и Липпанченко... а я ведь узнала в нем исторического персонажа - Азефа, думала, что и сожительнильница окажется ему под стать. Но Зоя Флейш затмила благополучных главных героинь, ее неправильные, внешне отталкивающие боль и нежность оказались самыми близкими мне во всем Петербурге.