Тополь на том берегу

И тем не менее я утверждаю, что Гитлеру и его сообщникам удалось развратить почти всю нацию. Иначе они не смогли бы за такое короткое время создать эту гигантскую машину порабощения, в которой каждый немец сыграл роль хоть и маленького, но важного винтика, крепившего весь адский механизм! О каких моральных устоях можно говорить, раз достаточно было пообещать нам легкие победы, ублажить самолюбование сказочкой о некоей биологической исключительности немецкой нации, вбить в голову, что мы обладаем особыми историческими правами для того, чтобы они стали приказывать, а все остальные слепо выполнять! Может быть, и не соглашались, но выполняли, ссылаясь на военную дисциплину, патриотический долг.

Он почувствовал, что им овладевает какое-то унизительное чувство расстерянности. Может, уйти отсюда, пока не вызвали, прийти завтра, а тем временем обдумать, как вести себя, взвесить все обстоятельства, посоветоваться с кем-нибудь?! Но все это тоже походило на бегство, на ту же трусость, которая опозорила бы его в собственных глазах. "Ведь у всех этих людей, -- подумал он, -- есть свои неотложные дела и близкие, которые их любят и ждут, а вот стоят же у крыльца военкомата и домой никто не уходит. Чушь! Как только такое могло прийти в голову?!"

Милые, трогательные и такие беспомощные... Даже после всего пережитого в Запорожье во время оккупации не очерствели душой и так и не научились защищать себя и применяться к обстоятельствам. Как им удалось выжить и сберечь себя прежними, честными, чистыми и бескорыстными? Ему вдруг вспомнился рассказ Ярошенко о том, как они вдвоем с Кузьмой Ивановичем стреляли по немецким пулеметчикам у плотины, и Олег вдруг улыбнулся. Неужели такое возможно? Сколько Олег ни старался, а не мог представить себе профессора с автоматом в руках. Да, видно, и в таких натурах таится сила, делающая их несокрушимыми!.. Может быть, именно эта простодушная честность и кристаллическая чистота души, встретившись с которой даже сама жестокость теряется и удивленно отступает? Должно быть, так. Ведь и физически слабый человек нередко оказывается победителем, если за внешними признаками беспомощности стоит духовная сила и убежденность в своей правоте.

Аня смотрела на Шумакова снизу, и глаза ее светились покровительственной добротой взрослого человека, который успокаивает малыша перед тем, как сделать ему больно. И дважды повторенное "я врач", и уговоры не стесняться и не бояться, потому что врач боли не причинит, -- все это, разумеется, были привычные слова, но звучала в них и трогательная забота, и она действовала обезоруживающе.
Когда она дернула бурку, Шумаков почувствовал резкую боль, но сдержжался.
Впрочем, она заметила:
-- Неправда, вам не больно. Вы сейчас не должны испытвать боли.
-- Ах, не должен! -- Его рассмешила его наивная непосредственность. -- Ну, раз не должен, значит, и не почувствую.
По тому, как Аня отвернулась и спрятала лицо, Шумаков понял, что она тоже смеется, но не отвечает на его шутку, чтобы не показать, что собственная категоричность рассмешила и ее.

Гриня не выходил из головы -- ловкий, порой отчаянный, он, как говорится, лез на рожон. Вот и в то утро можно было не высовываться из ямы, где он прекрасно устроился со своим ручным пулеметом. Дорога и так была хорошо видна, и немцы суетились возле подожженных машин, как на ладони... Так нет же, захотелось еще шарахнуть их гранатой, словно мало ему пулемета!.. Эх, молодая кровь, горячая ... А сколько недолюбленно, сколько недовоеванно и недоделано из-за этой безрассудной удали и равнодушия к собственной жизни!

На горизонте всё четче и выразительнее обрисовывались очертания одинокого тополя. Чувство, которое они трое вложили в это деревце, посадив его здесь, теперь стало силой. Незаметно и настойчиво всё существо Харкевича приобщалось к чему-то большому и высокому. Темный беслистный ствол на том берегу приковал к себе всю волю, он что-то говорил, приказывал, и это что-то было сильнее любви к отдельному человеку. Перед ним лежал один путь -- вперёд, на ту сторону, где, возможно, ещё удастся найти кабель. Перерезать или перегрызть его и предупредить новый взрыв, способный уничтожить всё. Жизнь уже мало значила -- её можно было отдать за большую или меньшую цену. Другого смысла она не имела, иного значения для него не было.