Ардингелло и блаженные острова

Паоло Веронезе держал речь; он говорил:
"Кто правильнее всего может судить о творенье искусства?
Думаю тот, кто лучше всего знаком с изображенной природой и
знает границы искусства. Презираю несчастных, которые от
умного и светского человека требуют, чтобы он стал маляром, как
они, прежде чем дерзнет судить о картине. Даже потешное Аррго-
batum, которое немецкие лошадники поставили на конях собора
Марка за собственной подписью, имеет для меня, например, здесь
большую ценность, чем весь тот вздор; родившись и выросши
на конских заводах, почувствовали они дивную живую природу
лошади и отличительный характер каждого из этой четверки
молодых бодрых жеребцов. Совершенство их голов и то, как они
храпят и бьются, сдерживаемые уздой, не изучишь никаким
царапаньем карандаша. Даже величайший живописец, живи он всегда
на суше, не может судить ни об одном изображении моря; и первый попавшийся султан, который любит и в жилах коего еще клокочет кровь, с большим правом будет говорить из своего
сераля о какой-нибудь нагой Венере нашего старика, нежели
благочестивый фра Бартоломео".

"Римлянин многое понимает, только живописью не
должен он заниматься: ему бы надо было стать писателем; ну, а
теперь он идет по избитой дороге и предается болтовне. Он
подражает некоей природе, которая существует разве только в
камнях, природе без красок, красками воспроизводя ее, и думает
обмануть нас! некоему застывшему, оцепеневшему движению
миллионов живых существ, которые все время вокруг нас
возникают! ибо, разумеется, каждому легче, а смертельно усталому
домоседу и удобнее, стрелять в оленье чучело, а не в живого оленя,
мчащегося по лесам и прыгающего через кусты и рвы, тем более
что в наши дни охота нередко запрещена".

Я, которого вы здесь перед собой
видите, объездил уже все эти земли; жаль, слишком рано. Отец
мой взял меня с собою в Грецию куда был послан республикой,
и я оставался с ним там три года. Лучшее, что я вывез оттуда, -
знание греческого языка; по-древнегречески я читаю довольно
бегло и пишу и говорю по-новогречески".
Тут он вскочил вне себя от радости, так что бокалы
полетели со стола, и воскликнул: "О счастливый, необычайный,
чудесный случай! столь молод и красив так умен и образован! мы
должны стать друзьями навеки, и ничто нас не разлучит, ты
любимец души моей".
Он бросился мне на шею. Слова замерли у нас на устах, и
мы слились в поцелуях, взглядах и объятиях.