Господа Головлевы. Сказки

Какая же страшная книга. Да, некорректно сравнивать одного писателя с другим, но Салтыков-Щедрин по мрачности далеко "переплюнул" даже Достоевского. Пусть там страдания, унижения, истерия, но и любовь же! А здесь - безвоздушие, бесчувствие, мертвенность.

Я постоянно ловила себя на том, что краснею от стыда за героев, замечаю, что неловко читать сцены между Иудушкой и матерью, Ариной Петровной и внуком Петенькой, и конечно же между главным героем и его братьями, сыном, племянницей, любовницей... Почему неловко? Во-первых, потому, что вообще непонятно, как можно ТАК обращаться с родными? А еще - от сознания, что так бывает, и может быть чаще, чем хотелось бы думать. И еще - а вдруг и во мне есть что-то от Иудушки? Героя наимерзейшего, прямо-таки воплотившего в себе ненавистные качества! Да, я понимаю, почему окружающие его боялись... Да будь он сознательным пакостником - и то был бы милее.

Ну и всю эту семью, особенно несчастных детей - Петеньку и Володеньку, Анниньку и Любиньку ужасно жаль. Да виноваты, виноваты сами - а разве могло получиться у них по-другому? И несчастную старуху, скупую, черствую эгоистку Арину Петровну - тоже жаль. Что может быть хуже одинокой, бесплодной старости? За все ошибки, совершенные в молодости она расплатилась такими детьми и такими внуками. Ну и Иудушка - если, будучи молодым и здоровым он вызывал ужас и отвращение, буквально желание придушить - то к концу герой не так страшен, хотя и не менее мерзок. Виноват ли тарантул, что родился таким? Нет. И Порфиша просто стал квинтэссенцией вырождения захудалого семейства - целого поколения беспомощных, невежественных, жалких людей, которые никогда не нашли бы своего места в жизни. И хорошо, что род Головлевых пресекся на нем.

Все пишут, что книга страшная. А страшная она потому, что это - тот конец жизни, которого боится каждый. И которого изо всех сил пытаются не допустить...
...когда позорно, жалко, унизительно приходится возвращаться туда, где тебя примут из милости - и этой милостью ударят, собьют с ног, толкнут в смерть. Ты не возвращаешься в Отчий дом, а медленно и нехотя идешь обратно в клетку, из которой всю жизнь старался бежать...
...когда смотришь назад - и становится стыдно, безысходно тоскливо от того, Что ты делал всю жизнь; как старался зажмуриться, чтобы не видеть, что происходит с тобой в этот момент - а сейчас глаза открыть приходится...
...когда наконец-то выглядываешь из себя - и понимаешь, что смотреть не на кого, потому что никого нет рядом, ты один - а времени это исправить нет, и умения этого сделать ты не приобрел...
В этой книге можно увидеть кошмары своей предполагаемой старости. То, о чем ты не хочешь думать сейчас. чего не хочешь допускать даже в мыслях - но тут тебе это показывают медленно, подробно, жутко, безысходно, всю душу выворачивая и сжимая...
Страшно тогда, когда конечно. Когда по-другому уже быть не может. А эта книга - как раз о людях, у которых ничего другого не будет

Сказание о пустолюдях

  Странные у меня сложились отношения с Салтыковым-Щедрином; в школьные годы пришлось не любить его сказки, они казались нелепостью; на 1 курсе в университете таки довелось их полюбить вместе с Салтыковым-Щедрином как человеком, великолепно владеющим словом. И оба эти учебные заведения сошлись в одной ошибке: в программу попали только сказки (местами и "История одного города"), а "Господа Головлевы" как-то оказались задвинутыми за ширму. И зря.

  Читать "Господ" было сложно. Не оттого, что написано это каким-то особо сложным, витиеватым языком, а потому, что здесь все настолько настоящее, настолько реальное и осязаемое, а это самое настоящее столь темное, давящее, мрачное и заплесневелое, что при прочтении более, чем сотни страниц в день, приходит странное неприятное ощущение, смешанное с этакой гадливостью; Иудушка - персонаж, безусловно, один из самых ярчайших и отвратительнейших во всей русской литературе, и он напрямую связан с этой самой помехой в чтении. Михаил Евграфович, описывая Иудушку, определяет его как человека, пустословие которого способно утомить, вогнать в кататонию и заставить уснуть любого человека, даже чрезвычайно сильного духом. Да что там! Оно способно вызвать ненависть даже у тупоумной экономки, которая к его словам даже и не прислушивается. Так вот именно этот багаж черт, который дается едва ли не с самого начала книги, потверждается на протяжении всего действия: своими сентенциями, фразами, повторяющимися аки в пластинке, которую заело, он именно вгоняет в кошмарных масштабов уныние и заставляет отбросить это детище Салтыкова-Щедрина с тем, чтобы продолжить, но уже завтра.

  Головлево - это бездна. Иной раз хлеще даже тех, о которых вскользь и напрямую писал Достоевский (кстати сказать, привет "Братьям Карамазовым". Один из детишек Арины Петровны, Степка-балбес, зело похож на Того Самого Дмитрия Карамазова). Семья Головлевых - порождение этой бездны, унаследовавшее все ее самые отвратительные и печальные черты: все, кто попадает в цепкие лапы Головлевых, приходят к ужасному концу пути - но об этом я молчу, ибо дичайше спойлерно. На всех членах семьи неумолимым грузом лежит тавро бездны, но более всего - на Иудушке. Вообще говоря, вся повествовательная канва, тягучая и вялая, есть распутывание клубка, клубка Иудушки: чем дальше он катится, тем больше вокруг него пустоты; чем дальше в лес, тем выше внутри него энтропия, как, впрочем, и внутри всех. Все положительно стремятся к хаосу и высвобождению энергии. Как следствие - к катарсису.

  Все здесь гармонично и целостно, всякая сюжетная ветвь, что опытный следопыт, находит конец, не оставляя пробелов и лакун. Язык книги - песня, ни одна из частей текста не похожа ничем на иную, единственно рефреном следует везде и всюду вязкие, как застывающий цемент, поучения Порфирия, более известного как Иудушка. Отсюда нельзя выкинуть ни одного слова, даже предлога, иначе трагичная магия семейства Головлевых тут же разрушится. Хотя, надо сказать, Михаил Евграфович слишком переусердствовал в употреблении "ахов" и "пусто-", что иногда сильно раздражает.
Я ведь не один вижу в каждом втором Порфирия-Иудушку?

прочитано в рамках флэшмоба-2010, по совету monika

так получилось, что Салтыкова-Щедрина я не читаю по доброй воле. первым моим знакомством с ним была "История одного города" по школьной программе, и это было мучительно.
а "Господа Головлевы" понравились. но только после того, как я уже дочитала и закрыла книгу. не раньше.

быт помещиков. как и у Гончарова в "Обыкновенной истории". но здесь с отчетливой отрицательной оценкой. Головлевы произвели впечатление типичного случая, когда купленное-перекупленное бездарно пропадало из-за невменяемости помещика.
род Головлевых с самого начала повествования не казался достойным уважения. но с каждой страницей Иудушка и компания приобретали все более монструозные черты. и никто не смог вырваться за пределы такой жизни. страшно.
но никто не вызвал сочувствия. ни один.

так что я даже затрудняюсь точно сформулировать, чем именно понравилась эта книга. наверное, тем, что она очень и очень убедительно рассказывает про то, как не надо жить.

Книга, хотя честно признаюсь - аудио вариант - произвела впечатление наисильнейшее. Просто не сравнимое ни с чем. Причем фантастическое в ней всё. Сюжет. Глубина, с которой он раскрыт. Атмосфера, которую почти материально ощущаешь. Повороты и переплетения судеб героев. И, как точно подмечено tanat-0s , омерзение. Только не по отношению к русским, а скорее к некоторым человеческим "качествам" в целом. И главное сострадание, которое пробуждает книга в истерзанных и огрубевших сердцах современных людей. Просто реально жалко всех, без исключения, кто описан в этой книге.
Время идёт, впечатление стойкое.

Три главных слова, которые характеризуют то, о чём говорится в книге, то, что Салтыков так щедр(ин)о препарирует, то, от чего Михаил Евграфович, может даже, хочет предостеречь - это ПРАЗДНОСТЬ (Праздность `Толковый
словарь Ушакова`
(зн), праздности, мн. Нет, ж.
(книжн.). 1. Отвлеч. сущ. к
праздный. Праздность
разговора. 2. Праздная жизнь,
праздное время
препровождение, безделье.), ПУСТОТА (Пустота́ (мн. число
пусто́ты) —
незаполненность, отсутствие
чего-либо;
полное отсутствие каких-
либо частиц в
пространстве — вакуум), ПУСТОЕ (... 2. перен. Опустошенный, не
способный чувствовать,
мыслить). И это в чём-то хуже смерти, потому как это смерть при жизни, причём не сразу не одномоментно, а медленно и мучительно, разлагается и загнивает душа. А та оболочка, что остаётся, способна лишь тиранить, колобродить, кляузничать, пустомыслить, пустословить, опустошать всю радость жизни рядом, всё превращать в постылое. Шикарный слог, замысел, посыл, читается, против всех ожиданий, очень легко и с интересом. Из серии 'сначала всё плохо, а потом все умерли'. Мертвечинка одного отдельно взятого семейства ещё дышала, ещё вздымалась, источая миазмы вокруг и около, но это лишь в умелых руках деятельной Арины Петровны и лишь до момента её самоё физического упадка. Пы.сы. Есть у мну родственник, шо выражовывается как Иудушка, один в один. Я боюсь не то что слово сказать в его присутствии, или напрямую обратиться, даже не смотрю, чтобы потоки словесные в свой адрес не спровоцировать. Какое счастье, что степень родства предполагает крайне редкие встречи наших глаз и мыслей, тел в пространстве одного помещения.