Савва Голованивский. Избранное

УЛИЦА МЕЛЬНИКА

На улице, которой в Бабий Яр
брели мои ровесники когда-то,
кладут асфальт.
Клокочет в топках жар,
кипит смола с рассвета до заката.

Отныне здесь, стараньями людей,
стремящихся за временем угнаться,
без ям и рытвин в звоне тополей
дороге стреловидной красоваться.

Ведь проползет не древний тарантас
и не чумацкий воз, груженный сеном.
В эпоху звезд и межпланетных трасс
здесь пролетать машинам современным.

Но жаль, что тот, кто здесь проковылял,
идя на смерть и приказанью внемля,
о камни ноги до крови сбивал
и спотыкался, падая на землю.

Наверно, было б легче поутру
идти в колонне к смертному причастью,
когда б не эти камни, -- не к добру! --
когда б не эти рытвины, -- к несчастью!

О, пусть асфальтовых покрытий гладь
тех страшных слез, тех горестных мгновений,
тех выбоин, что не дают мне спать, --
не заслонит от новых поколений.

Пусть нашим детям каждый старый дом
и каждый лист из тополиной кроны
рассказывают горестно о том,
как двигались тех смертников колонны.

Я сам люблю осеннюю порой
бродить по этой улице тенистой,
и слушать шум листвы над головой,
и с ребетней встречаться голосистой.

Но вдруг нет-нет и оживет стена,
и на стене, надколотой и ныне,
трагические вспыхнут письмена,
которых на асфальте нет в помине.

1967 год.

ПОВЕСТЬ О СЫНЕ

Младенцем был он, школьником потом,
шалил, как все, на мир глядел пытливо.
Случалось, ягод в чаще наберем,
он прыгал, радуясь лесному диву.

Ходил на спортплощадку, на тренаж,
девчонок дергал за косы, наверно.
Он поражал меня, когда на пляж,
брал алгебру с собой, а не Жюль Верна.

Он постпененно набирался сил,
стал тонким, как счеча, стремглав мужал он,
впервые долгим взглядом проводил
девчонку, что по саду пробежала.

И вдруг -- вокзал. "Ну, папа, будь здоров!"
Уехал, растрворился в дальней дали.
Летели дни, как сотни поездов,
калейдоскопом годы замелькали.

Как парус в море, отдалялся он,
писал порою из своих скитаний.
Чем дольше был пространством отдален,
тем становился ближе и желанней.

Внезапно навещал он отчий дом.
Мы не могли на сына наглядеться.
И время, бег притормозив с трудом,
катилось вспять. И возвращалось детство.

Сын раскрывал дорожный чемодан,
подарки всем домашним раздавал он,
а после на потертый свой диван
с ногами забирался, как бывало.

О физике, о поисках своих
рассказывал с улыбкою усталой.
Шутил: "Поверь мне на слово старик.
Тебе такое не понять, пожалуй".

Друзьям

Я не сержусь на недругов своих —

пусть, вдохновляющие их,

неправомерны, низменны и гадки,

и все же стоит должное отдать

пристрастию, способному питать

их дерзкие и злобные нападки.

Но я никак названья не найду

тем, кто со мною делит хлеб и пиво

и умолкает робко и стыдливо,

лишь попаду случайно я в беду.

Чего бы проще — взять и заступиться!

Но друг за друга— как это звучит?

А что, мол, если враг или тупица

перетолкует все и извратит?

О вы, кто ниже сердца своего,

в ком лишь таится искренность большая, —

позорно зло, но, доброе свершая,

учитесь у предвзятости его.

Ведь если вражья мстительность презренна,

то благородство робкое — измена!

1967

(перевод Н.Слепцова)

ОДИНОЧЕСТВО
Не верю в возможность беседы с самим собою,
Не верю во внутренний монолог,
Не верю, как в безысходность тревог и покоя,
Не верю,
Как в то, что на небе бог!

Вглядись в свое сердце суровым и зорким взглядом,
Послушай, что шепчет оно языком немым,
И сразу появится кто-то с тобою рядом --
Ты с ним говоришь,
Не с собой самим!

Я знаю, когда душа поет и ликует --
Спешишь ты на улицу,
В гущу людей и реклам,
Но и в тревоге,
Но и тоскуя,
Я верю,
Я знаю:
Ты все ж не сам.

И, в одиночество брошен, как камень в воду,
Загнанный в темный угол
Волей невзгод и зла,
Выдумку или догадку,
Радость или невзгоду
Не называй своими: все это жизнь дала.

Нет, тишина -- не пропасть,
Горе -- не скорбный вычет.
В думы и кровь вселиться
Надо твоим мечтам.
В этом их смысл и форма,
Низость или величье..

Не верю я в одиночество,
Ты его выдумал сам.

1962 год.

ПАМЯТИ ГАЛИ

Слова, что вот этой балладою стали,
уже не дойдут до замученной Гали...
Лежит она в поле, раскинувши руки,
коса -- на стерне, как солома в жнивье,
и словно от радости, а не от муки,
чуть-чуть улыбаются губы её.

Ей рай за единое слово сулили:
мол, к матери пустим тебя, говорили.
Когда же сорвал с нее галстук наглец,
в лицо ему девочка плюнула дважды
и только устами, сухими от жажды,
"подлец" прошептала, и делу конец.

Сперва ее жгли раскаленным железом
и до крови били курносым обрезом,
а после, закончив кровавый допрос,
ей штык еще в тело загнали, как жало,
и в поле убили, когда уж не стало
в запасе ни пыток у них, ни угроз.

Убили и бросили в поле немое --
теперь никогда не вернуться домой ей,
слезы не пролить ей на руки родной.
Лишь ветер косу шевелит, пролетая,
и полнитися гомоном степь золотая,
где люди с оружьем уходят на бой.

1944г.
(перевод В.Звягинцевой)

ПОЭМА ЮНОСТИ

Не потому, что жар души погас
и не до слов возвышенных теперь ей,
я отрекаюсь — пусть хотя на час―
от сложных и возвышенных материй:
кто одолел житейские мосты,
переболев превратностями роста,
тот верит только в правду простоты
и в точность слова, сказанного просто.

И возвращаюсь нынче не затем
я к дням, хранящим молодости ярость,
что на младенца стал похож совсем,
как иногда случается под старость.
Мы — люди ― плод минувшего. А плод,
созрей в лучах он счастья иль печали,
своих корней следы в себе несет
и сок зёрна, которым был вначале.

Так поскорее в сладостный полет —
в ушедшее, но милое когда-то,
хоть пролегает трасса не вперед,
а в дни, которым нет уже возврата.
Настал с годами выстраданный миг,
пьянят воспоминанья слаще хмеля,—
и вот на пульте памяти возник
чуть слышный отзвук горя и веселья.

При мельнице — хозяйской, не своей —
с родителями жил я и с сестренкой,
владел десятком пестрых голубей
да небом над родимою сторонкой.
С утра, бывало, если нет дождя,
на длинный шест рубаху намотаю,
горланю и свищу, шестом водя,
и тороплю трепещущую стаю.

Кружатся в небе и уходят вдаль,
и на мгновенье исчезают даже,
показывая «бочку», и «спираль»,
и прочие фигуры пилотажа.
А я, хоть и беспомощно топчусь,
шестом машу, подсвистываю рьяно,
а с ними сам в одном порыве мчусь,
взволнованный, счастливый несказанно.

И так я горд, и так бывал я рад,
заметив, что в завистливом молчанье
бородачи у мельницы стоят —
степенные мои односельчане.
И, взоры устремляя в небеса,
я мыслил, бог весть что воображая:
«Глядите все на эти чудеса!
Моя ведь это стая, не чужая!»

Но не всегда я гордость проявлял.
Учусь неважно? Глупости, и только.
Пятерка — радость выскочек. А балл
не отражает истины нисколько.
И, убежденно став на этот путь
и тем учебной избежав мороки,
спешил я в голубятню заглянуть
и, там укрывшись, пропускал уроки.

О, то была чудесная пора:
упрешься лбом в оконницу, не в книжку,
и смотришь вниз, как в школу детвора
бежит по снежной улице вприпрыжку.
Отец ушел на мельницу давно,
а мать на кухне, а не то на рынке...
И только ветерок стучит в окно
да шелестят мохнатые снежинки.

А голуби, развеерив хвосты,
воркуют на своих подмостьях длинных
и копошатся, словно навести
хотят порядок в гнездах голубиных.
Нахохлясь, в тишине голубки в ряд
сидят в уютных гнездах из соломы,
и огоньки в глазах у них горят
от сладкой и таинственной истомы.

Но то, о чем воркуют летуны,
какая страсть волнует сизокрылых,
постичь способны только лишь они,
а я — умом ребяческим — не в силах.
Подкладываю в гнезда им сенца,
пшена подсыплю, подолью водицы,
и в уголок забьюсь, чтоб до конца
уроков — снова как-то перебиться.
Не ожидал я кары никакой,
все шло как надо — тихо и приятно...
Но вот однажды властною рукой
меня поволокли из голубятни.
Отец явился, крикнул мне: «Вылазь!» —
и накрепко запомнил по сей день я,
как грозная расправа началась
без предисловий и без промедленья.

Таким отца я сроду не видал —
он выглядел униженным и старым,
и, устыдясь, я перед ним стоял,
ни разу не согнувшись под ударом.
Взвивался кнут, насвистывая зло,
удары жгли, безжалостны и звонки,
а я молчал... До «школы б не дошло,
не засмеяли б парни да девчонки».

Я позже день тот часто вспоминал,
когда мой критик, в ярости и рвенье,
меня судил, как грозный трибунал,
за слабое мое стихотворенье.
Он суд вершил, проворен и ретив,
и вовсе даже не считал ошибкой,
что, поркою публичной наградив,
не наградил затем своей улыбкой.

Не главное ли в наказанье том,
чтоб ученик учителю поверил?
Вот так отец, побив меня, потом
к груди прижал и нежным взглядом смерил.
И, выронив ненужный кнут из рук,
одернул бережно на мне одежу
и тихим голосом добавил вдруг:
― Я сам теперь займусь тобою тоже.

Но в школе всё проведали — и вот
один злорадно смотрит на парнишку,
другой, тайком сочувствуя, сует
то яблоко румяное, то книжку.
А строгий предучкома Степанчук
провозгласил, решителен и прыток:
— Мы не допустим больше этих штук!
Побои ― буржуазный пережиток!

Ну, чем же он хотел мне пособить?
С отцовских глаз сорвать бельмо былого?
К начальству обратиться и тащить
отца на суд, как лиходея злого?
Он праводолюбцем был. Священный гнев
пылал в глазах железом раскаленным,
а я молчал, смертельно побледнев,
и на него глядел полувлюбленно.

Был самым старшим Степанчук средь нас,
при случае мог выступить толково,
и на уроках выручал весь класс,
и диспуты наладил образцово.
Но, хоть и общепризнанный вожак,
подчас он был способен на проказы,
а попадет иной из нас впросак,
бросался в бой — решительно и сразу.

Зато владыка он и бог наш был,
и за него вся братия стояла,
как, скажем, в пору громкого скандала,
когда инструктор в школу прикатил.
С повадками большого человека
он грозно вопросил Степанчука:
— Кто вывеску намедни снял с аптеки
и перенес на лавку мясника?

О вывеске мы всё, конечно, знали:
что было, и когда, и кто при чем,—
дверь сами заложили кирпичом
и сами вывески переставляли.
Собравшись развеселою гурьбой,
мы целым скопом двинулись к базару,
придумав нэпачам лихую кару
и потому довольные собой.

Аптекарь был изысканнейший франт,
ходил всегда надутый, словно пава,
повязывал на шею пышный бант
и «фармацевтом» звался величаво.
А мясника, здорового, как бык,
что на глазах разжился небывало,
дразнили мы всегда «товарищ Сало»,
хотя с людьми шутить он не привык.

И поутру, собравшись целым классом,
мы со смеху хватались за бока,
когда в аптеку люди шли за мясом,
а за касторкой ― в лавку мясника.
Орал мясник, телячьих туш краснее,
грозясь, что подберет ко всем ключи,
а фармацевт, без галстука на шее,
трудился, разбирая кирпичи...

Инструктор же, на нас с усмешкой глянув
и пару долгих помолчав минут:
— Так, значит, нет, ―спросил он,— хулиганов,
тех, что буржуев вывесками бьют?—
Я сжался, холодок прошел по коже.
Душа застыла, словно не моя.
Но, страх осилив, со скамейки все же
привстал и молвил тихо: —Это я.

Два эти слова не были случайны:
пусть ложью даже — господи, прости! —
хотел Степанчуку помочь я тайно:
ведь за других ему ответ нести.
И, стиснув кисти рук своих до боли,
стоял и ждал, от страха трепеща,
хоть не дорос до членства в комсомоле
и отхватить не мог бы строгача.

Инструктор оглядел меня с улыбкой,
а может, и подумал в свой черед:
такой еще зелененький да зыбкий,
а глянь, как смело выскочил вперед!
Мол, чем проймешь ретивого такого?...
Вишь, пальцы до бесчувствия сплелись!
И заключил спокойно и сурово:
— Ты, Степанчук, к парнишке приглядись.

И сразу тот воззрился добрым оком,
и старший вроде, а почти что друг.
Как славно с ним, красивым да высоким,
пройтись — а все завидуют вокруг!
И сам я становлюсь в ту пору — мнится —
и чище и приятнее, чем был,
как будто свет, что от него струится,
меня насквозь внезапно просветил.

Нередко, предвечернею порою,
в свободный час на мельницу мы шли:
наполнена жужжанием и мглою,
она призывно высилась вдали.
Там в вышине таинственной и черной
звенели пташки, веял ветерок,
и пахло степью от муки, проворно
сбегавшей тонкой струйкою в мешок.

Мы на кули взбирались и ретиво
там затевали споры в тишине
о том, что вроде бы несправедливо,
но справедливым представлялось мне.
К примеру, взять аптекаря и Сало:
закон, он защищает и таких, —
и все же наша выходка нимало
излишней мне не кажется для них.

Аптекарь — нэпман, кровь из нас качает,
а Сало ― тоже вор и живоглот.
И пусть меня из школы исключают,
я все равно за классовый подход;
я в справедливость подлинную верю,
и, как ты ни брани меня потом,
я все равно не дам покоя зверю
и буду поступать, как со скотом!

Решимость эта выглядела мило
и — я уверен — нравилась ему.
Но он молчал. Лицо его застыло.
Он хмурился и злился... Почему?
Выходит, и согласен был со мною,
но представлялся строгим и немым,
когда, птенец неопытный, порою
все сердце раскрывал я перед ним!..

Уже запахло в воздухе весною,
и лед ломал, взбухая, Ингулец,
и плыли облачка волной сквозною
вдоль окоема, как стада овец.
В степи курганы горбились нагие,
ручьи катились в дол невдалеке,
а мы сидели в классе, как глухие,
и об одном мечтали — о звонке.
И вот — звонок. Как бешеные кони,
по коридору мчалась малышня,
а мы степенно шли, зажав в ладони
запретные цигарки без огня.
Спускались в яр, за купой тамариска
смолили ядовитый самосад,
а покурив, спокойно и без риска
кружной дорогой шли к себе назад.

И вдруг — нежданно — радость. И какая!
Забыты сразу школьные дела.
Наш сельсовет решил в преддверье мая
начать озеленение села!
Работа, мол, привычна и знакома,
потрудимся за совесть, не за страх:
хозяева — у собственного дома,
а школьники — в общественных местах.

Не хлебом, мол, живем теперь единым,
мол, красота — награда за труды.
Еще село мы наше «Тополиным»
когда-то назовем или «Сады».
Деревья — это общая забота.
А что на свете краше, чем леса?
Ну, значит, всем на улицу в субботу,
чтоб рядом лес зеленый поднялся!

Еще нам то, что вырастет когда-то,
неинтересно, честно говоря.
Скорей на двор! Скорее за лопаты!
От алгебры скорей и букваря!
Уже и так не терпится нам боле —
излишни уговоры детворе:
нам лишь бы не за книгой, а на воле,
нам только бы не в классе — во дворе.

И мы под шнур выравниваем ямы,
а Степанчук охапку волочет
молоденьких лозинок с корешками
и поровну их всем нам раздает.
То накричит, то вдруг через минутку
лицо его просвечивает смех,
и не поймешь — серьезно или в шутку
он только что покрикивал на всех.

Откуда знать нам, что минуты эти,
быть может, в жизни лучшие для нас?
Мы юны. Мы в неведенье. Мы дети.
И звездный наш еще не пробил час.
Наверно, позже, горестей отведав,
поколесив, пожив, через года
мы, в кутерьме вопросов и ответов,
поймем, что были счастливы тогда.

Уже смеркалось. Вволю поработав
и гордый нашей вахтой трудовой,
не думая про сельских живоглотов,
шагал я вместе с хлопцами домой.
Смеялись. Почему — не знали сами.
Но обожгло меня как варом вдруг:
обсажена аптека деревцами,
хоть утром ямок не было вокруг!

Когда успел он, старый наш знакомый?
Поворожил... Откуда только прыть?..
Он за день смог не только возле дома,
а во дворе аллею насадить!..
Небось кого-то нанял за полтинник,—
за порошки-то он дерет втройне! —
а сам, напялив бант, как именинник,
прогуливался где-то в стороне...

И вдруг, лопатой звякнув, в отдаленье,
за тыном, что бурьянами зарос,
мелькнула чья-то тень... Через мгновенье
тяжелое дыханье донеслось.
Зачем та тень искорчилась горбато,
я разобрать издалека не мог...
Но слышу — снова звякнула лопата,—
посыпалась земля у чьих-то ног.

Я вспомнил: жил у самого откоса
Варфоломей Гаращенко — портной.
Шил за ведро картошки или проса,
за дров охапку снежною зимой.
Его хатенка под дырявой крышей,
как сам он, скособочилась навек.
Жену свою и сына переживший,
жил одиноко старый человек.

Неговорливый, робкий и печальный,
он точно призрак возникал из тьмы,
когда порою заходил случайно,
чтоб посидеть и помолчать с людьми.
А подадут картошки да цыбули
(раз появился в хате — значит, гость),
забьется в угол и сидит сутулясь,
и, совестясь, берет подачку в горсть.

И я подумал: старый и усталый,
копает ночью! А за целый день
минуты он не выберет, пожалуй —
с утра сидит с своей иглой, как пень!
Он ради нас же гнется, неумытых...
И я взорвался, зареветь готов:
ведь сам ходил в штанишках, перешитых
из батьковских заношенных штанов.

Мы отошли и затаились молча,
стояли за углом, столпясь кружком,
и в первый раз повздорил я той ночью
с товарищем своим -— Степанчуком.
Я говорил: идти домой негоже
Ведь мы явились вовремя как раз.
Когда не мы, кто старому поможет
о насажденьях выполнить приказ?

Мы все устали, это было ясно —
ни ног уже не чуяли, ни рук,
но видел я, что все со мной согласны
и только ждут,— что скажет Степанчук.
А он — чье было дорого мне слово,
в кого я верил с каждым днем сильней,
пробормотал: «Чудак ты!» — и сурово,
как бритвой, резанул из-под бровей.

Я онемел. В ушах моих звенело.
А он добавил, целясь прямо в лоб:
И помогать-то следует умело.
Слыхал такое слово — филантроп?—
Я не слыхал: еще в цитатных строчках
не наторел. А он цедил сквозь смех:
Знай, филантроп скулит об одиночках,
а мы должны заботиться о всех!

Давно всё это знали мы и сами,
но, громких фраз правдивей и ясней,
старик портной стоял перед глазами
сплошным упреком совести моей.
Я слышал звон лопаты, хрип усталый,
теснила жалость к старческой судьбе...
Но это свинство,— только и осталось
сказать — не другу даже, а себе.

Мы постояли молча, как немые,
и разбрелись смущенно в тишине,
и, может, суждено было впервые
в ту ночь явиться горечи ко мне.
Закутавшись и скорчившись в комочек,
я все же глаз не мог сомкнуть никак
и только слышал: «Что с тобой, сыночек?» ―
и чьи-то руки трогали тюфяк.

Вставала мама и ложилась снова...
А я никак не мог забыться сном:
забота обо всех — для нас основа,
но если нет заботы об одном?!
Когда б один другому стал подпорой,
все спины распрямились бы тотчас.
А хлопцы разошлись тогда без спора,
хоть помощь полагалась и от нас...

Я тихо встал и выскользнул из хаты,
в сенях обулся, выбежал на двор,
в хлеву нашел отцовскую лопату,
перемахнул впотьмах через забор.
Шаги звучали, эхом отдаваясь,
по спуску, где молчанье залегло.
Скорей, скорей!.. Управиться б, покамест
еще с зарей не поднялось село...

И не забуду, верно, я вовеки,
покуда свет мне радостен и мил,
как, вырывая с корнем у аптеки,
к портному деревца переносил;
как я трудился, радостен и светел,
все тверже и взрослее становясь,
и как светлеет небо ― не заметил,
как облаков позолотилась вязь.

*
Я в комсомол вступал, должно быть, в мае,
уже моя посадка принялась,
но, о былых проделках вспоминая,
не вспомнили меня на этот раз.
Шум поднялся веселый, все вскочили,
и каждый мне с улыбкой руку жал,
и я не знаю — то ли все забыли
иль попросту аптекарь промолчал.

С тех пор воды в реке уже немало
и вешней и осенней утекло.
И песнями не теми, что, бывало,
после работы полнится село.
И любо мне свое расслышать слово
сквозь голоса девчонок и ребят,
хоть за него опять порою снова
меня в столице критики бранят.

Но и теперь завидую я часто
мальцу тому задорному — себе,
кто, не свое отстаивая счастье,
счастливым был в мальчишеской борьбе;
кто нрава был крутого, но прямого
и, сколько бы ни встретилось помех,
всегда готов был поддержать другого,
в надежде стать поддержкою для всех.

Давно уж нет Гаращенка на свете,
аптекарь на погосте спит давно,
а тополей серебряные ветви
кому-то все еще глядят в окно.
Они, как стрелы, устремились к небу
и шелестят в лазурной вышине...

Вот так когда-то вымахнуть и мне бы,
вот так шуметь бы зелено и мне!

1972—1976