Савва Голованивский. Избранное

УЛИЦА МЕЛЬНИКА

На улице, которой в Бабий Яр
брели мои ровесники когда-то,
кладут асфальт.
Клокочет в топках жар,
кипит смола с рассвета до заката.

Отныне здесь, стараньями людей,
стремящихся за временем угнаться,
без ям и рытвин в звоне тополей
дороге стреловидной красоваться.

Ведь проползет не древний тарантас
и не чумацкий воз, груженный сеном.
В эпоху звезд и межпланетных трасс
здесь пролетать машинам современным.

Но жаль, что тот, кто здесь проковылял,
идя на смерть и приказанью внемля,
о камни ноги до крови сбивал
и спотыкался, падая на землю.

Наверно, было б легче поутру
идти в колонне к смертному причастью,
когда б не эти камни, -- не к добру! --
когда б не эти рытвины, -- к несчастью!

О, пусть асфальтовых покрытий гладь
тех страшных слез, тех горестных мгновений,
тех выбоин, что не дают мне спать, --
не заслонит от новых поколений.

Пусть нашим детям каждый старый дом
и каждый лист из тополиной кроны
рассказывают горестно о том,
как двигались тех смертников колонны.

Я сам люблю осеннюю порой
бродить по этой улице тенистой,
и слушать шум листвы над головой,
и с ребетней встречаться голосистой.

Но вдруг нет-нет и оживет стена,
и на стене, надколотой и ныне,
трагические вспыхнут письмена,
которых на асфальте нет в помине.

1967 год.

ПОВЕСТЬ О СЫНЕ

Младенцем был он, школьником потом,
шалил, как все, на мир глядел пытливо.
Случалось, ягод в чаще наберем,
он прыгал, радуясь лесному диву.

Ходил на спортплощадку, на тренаж,
девчонок дергал за косы, наверно.
Он поражал меня, когда на пляж,
брал алгебру с собой, а не Жюль Верна.

Он постпененно набирался сил,
стал тонким, как счеча, стремглав мужал он,
впервые долгим взглядом проводил
девчонку, что по саду пробежала.

И вдруг -- вокзал. "Ну, папа, будь здоров!"
Уехал, растрворился в дальней дали.
Летели дни, как сотни поездов,
калейдоскопом годы замелькали.

Как парус в море, отдалялся он,
писал порою из своих скитаний.
Чем дольше был пространством отдален,
тем становился ближе и желанней.

Внезапно навещал он отчий дом.
Мы не могли на сына наглядеться.
И время, бег притормозив с трудом,
катилось вспять. И возвращалось детство.

Сын раскрывал дорожный чемодан,
подарки всем домашним раздавал он,
а после на потертый свой диван
с ногами забирался, как бывало.

О физике, о поисках своих
рассказывал с улыбкою усталой.
Шутил: "Поверь мне на слово старик.
Тебе такое не понять, пожалуй".

Друзьям

Я не сержусь на недругов своих —

пусть, вдохновляющие их,

неправомерны, низменны и гадки,

и все же стоит должное отдать

пристрастию, способному питать

их дерзкие и злобные нападки.

Но я никак названья не найду

тем, кто со мною делит хлеб и пиво

и умолкает робко и стыдливо,

лишь попаду случайно я в беду.

Чего бы проще — взять и заступиться!

Но друг за друга— как это звучит?

А что, мол, если враг или тупица

перетолкует все и извратит?

О вы, кто ниже сердца своего,

в ком лишь таится искренность большая, —

позорно зло, но, доброе свершая,

учитесь у предвзятости его.

Ведь если вражья мстительность презренна,

то благородство робкое — измена!

1967

(перевод Н.Слепцова)