Партизанская музыка

Самые отчаянные и нетерпеливые срывались в побег с первого пешего этапа, выпрыгивали на ходу из вагонов, бежали с мест работы, лишь чуточку отвернется конвоир. И чаще всего гибли от посланной вдогонку очереди или через день-два, неделю, истерзанные до бесчувствия, вновь оказывались в лагере, чтобы стать, по замыслу охраны, суровым назиданием для других. Но урок-то получался двоякий: слабых он действительно подавлял, смирял с безотрадной судьбой, сильных— учил опыту, предусмотрительности и хитрости.

Бежали не только от голода, холода, непосильной работы и издевательств, не только от страха
медленного умирания. Бежали от отупляющей униженности и позора.
Все знали: плен — это позор. Так были воспитаны. Со школьной скамьи помнили слова князя Игоря и Долорес Ибаррури: «Луце жь бы потяту быти, неже полонену быти», «Лучше умереть стоя, чем жить на
коленях...»
Осознание этого с особой укоряющей силой и остротой приходило к человеку, когда он оказывался за колючей проволокой. к одним сразу, к другим позже.

В будущем, когда появится обобщающее исследование по проблемам плена и военнопленных в годы Великой Отечественной войны, историки, я уверен, неизбежно отметят тот факт, что мыслью о побеге жил почти каждый советский воин, оказавшийся в плену, что мысль эта не давала покоя сильному и слабому, смелому и робкому. Ведь оказаться в плену и сдаться в плен — это не одно и то же. Наша официальная военная историография слишком долго делала вид, что проблем плена вообще не существовало. У нас нет даже приблизительной статистики, охватывающей все побеги советских бойцов и командиров из
фашистских лагерей, да она теперь едва ли осуществима прошло так много лет. Документальное подтверждение найти лишь о тех побегах, которые имели благополучное завершение, и можно предполагать, что их было во много раз меньше, чем неудавшихся, которые по глубине трагизма, истинности не показного мужества Ни в чем не уступают фронтовому героизму.

Советские бойцы и командиры, оказавшиеся в плену,- Это горькая и неоспоримая реальность минувшей войны. Не пора ли нам признать, что плен был тоже неизбежной частью войны, что она, эта действительно вынужденная реальность, представляющая собой своеобразный рекорд в истории всех войн, не принесла Советской Родине ни позора, ни бесчестья в глазах других народов. Более того, она, благодаря мужеству сотен и тысяч борцов, бежавших из плена и сражавшихся в рядах сил сопротивления и партизан, возвысила достоинство советского человека среди населения Италии и Норвегии, Франции и Югославии, Польши и Бельгии.

«Даже если он мужественно перенес плен — это уже другое мужество, вынужденное»,— утверждает генерал, подразумевая, что там оно, дескать, связано со спасением собственной жизни. Какое алогичное и коварное заблуждение! Разве не ясно, что тем, кто думал только о спасении жизни, никакого мужества, в благородном понимании этого слова, в плену не требовалось. Достаточно было отречься от Родины, заявить о своем согласии служить врагу, как, кстати, и поступали отщепенцы и предатели. Мужество требовалось не для спасения жизни, а для сохранения чести и достоинства советского человека. В условиях фашистского плена — это уже почти героизм, ибо выбор приходилось делать между жизнью и смертью, как и на фронте где героизм тоже вынужденный, так как без крайней нужды, ради бахвальства и лихости, никому не придет в голову бросаться со связками гранат под гусеницы вражеского танка или закрывать грудью амбразуру дзота.

Война действительно списала многое. Победа и время оправдали и сгладили даже самое трудное и обидное. И нашу странную неподготовленность к войне, хотя ощущали ее неизбежность и готовились все двадцать
лет. И наше оскорбительное недоверие к тысячам и миллионам, оказавшимся в плену или оккупации, даже
к тем, кому со смертельным риском удалось вырваться из-за вражеской колючей проволоки. И нашу излюб-
ленную, идущую чуть ли не из Очаковских времен, тактику: «Даешь любой ценой! Пуля-дура, штык-молодец!»,— когда у безымянной высоты нередко ложились в землю роты и батальоны, а позже оказывалось
что в оперативном отношении эта высота существенной роли не играла..
Ни война, ни Победа, ни время не могли списать или сгладить одного — память о павших. А почти двадцать лет после войны мы словно бы не знали этого и делали так недопустимо мало. Особенно в отношении
без вести пропавших

Волнующее, трогательное и всегда щемяще-печальное это событие — встречи ветеранов! И через двадцать, и через тридцать, а особенно через сорок лет после войны... Ведь такая встреча — это возвращение в партизанскую юность. И каждый из нас стремится быть похожим на себя, каким был сорок лет назад — молодым, крепким, отчаянно-разворотливым и бахвально-задиристым. Но, увы — это уже невозможно. И все три дня мы немного играем самих себя, какими были когда-то. Трудно нам — седым, дряхлеющим, потрепанным судьбой и хворями — быть похожими на себя в юности, но мы стараемся изо всех сил и счастливы, когда что-то получается..

Каждый день дважды — по пути на работу и обратно Я прохожу мимо Вечного огня, и всякий раз думы мои об одном и том же. Они упираются в боль, тоску и виноватость, ибо память о невернувшихся и канувших в безвестие начинается с собственного отца
С рядового солдата Гусарова Якова Васильевича, который ушел на войну через четыре месяца после меня, вскоре был тяжело ранен, долго лечился в Иркутском госпитале, писал домой с надеждой, что, наверное, уже отвоевался, потом утешал жену и дочерей, что, может быть, дадут ему краткосрочный отпуск, ведь по пути на
фронт Свердловска не минуешь, а там рукой подать до Ирбита, каких-то двести верст... Нет, не состоялась и побывка. Последняя его открытка извещала: «Шагаем по земле освобожденной Украины, догоняем фронт».