The Agony and the Ecstasy

Микеланджело приблизился к статуе, ощущая себя маленьким, сирым, невзрачным; теперь когда статуя уже вышла из его рук, он был как бы совершенно бессильным и только спрашивал себя: "Много ли из того, что я хотел сказать, мне посчастливилось выразить?"

Мрамор, вынутый из каменоломни, больше не гора, а река. Он может течь, может менять направление. Мое дело - помочь мраморной реке изменить свое русло.

Лучше я буду править плохо, но самостоятельно, чем хорошо, но с помощью других.

Художники жили и работали в тревожном мире. И поистине, суждено ли им было когда-то жить в другом, более спокойном мире?

Глядя, как люди варварски срывают бархатные и шелковые портьеры, Микеланджело в отчаянии качал головой: "Кто может проникнуть в душу толпы?"

Как бы ни бился художник, конец ему уготован один: быть наемным мастеровым, идти со своим товаром на рынок.

Как примирить, согласовать насильственную смерть с божьей заповедью о любви? Зачем Господь дал совершиться насилию, если оно вызовет вслед за собой ненависть, страх, жажду мщения и снова насилие? И если Бог всемогущ, почему он не нашел другого, более легкого и мирного пути, чтобы возвестить свое слово людям? Его бессилие преградить путь варварству ужасало Микеланджело... и, быть может, самого Христа.

Савонарола твердит, что человек подл и низок. Но разве Бог сотворил нас в гневе и ненависти?

- Лица прохожих, когда все спешат, - сказал он однажды Микеланджело, - напоминают мне мелькающие страницы книги, которую листает ветер.

Фра Мариано поднялся на кафедру; говорил он изысканно, как ученый, и начал свою проповедь, процитировав Козимо де Медичи: "Черные сутаны управлять государством не могут"; слова эти вызвали среди слушателей одобрительный смешок. Потом фра Мариано стал основательнейшим образом доказывать необходимость разделения церкви и государства, отметив, что в противном случае свобода человека окажется под угрозой.

"Бертольдо прав только отчасти, - подумал Микеланджело, - мало быть архитектором и скульптором одновременно, надо быть еще и инженером!"

Он ваял, стремясь вызвать из блока лишь те образы, которые рисовались в его воображении.

Но мрамор скрывал в себе множество форм: не будь этого, все скульпторы высекали бы из взятого камня одно и то же изваяние.

Я некрасив и не стыжусь этого, а все художники думают, что мне нравится, когда они мне льстят.

Для настоящего художника мало быть живописцем, скульптором или архитектором. Чтобы полностью выразить все, что он хочет, художник должен быть поэтом.

- Слушая их, я чувствую себя таким глупым! - жаловался Микеланджело.

• Это самые блестящие умы во всей Европе. Они заставят тебя думать, подскажут тебе великие темы для работы. - Затем, чтобы утешить приунывшего юношу, Бертольдо добавил: - Но они не умеют ваять из мрамора, а ведь это столь же выразительный язык, как и любой другой.

Ученые толковали о том, что вера и знание могут существовать рядом друг с другом и даже обогащать друг друга. Греция и Рим до появления христианства создали великолепное искусство, литературу, науку, философию. Затем на целую тысячу лет вся эта красота и мудрость была сокрушена, предана проклятию и ниспровергнута в могильный мрак.

Он вспомнил, как Бертольдо цитировал слова Донателло: "Скульптура - это искусство убрать с обрабатываемого материала все лишнее, сводя его к той форме, которую замыслил художник".
Но разве не столь же верно и то, что скульптор не может навязать свой замысел мрамору, если этот замысел ему не под стать? Микеланджело чувствовал, что даже при самых честных намерениях скульптор не добьется решительно ничего, если пойдет наперекор природе камня.

Когда Бертольдо заговорил, в его бледно-голубых глазах проглянула робость.

• Что верно, то верно: я не великий ваятель по мрамору. Но, может быть, обучая тебя, я стану великим учителем.