Night Film

– «Перед тем как мстить, вырой две могилы»

Я понимала, что, добиваясь славы, обрекаешь себя на дешевый карнавал, где ты навеки заточен в клетке, и тебе аплодируют, однако над тобою равно и насмехаются.

До чего все-таки унылы поклонники. Как увидят тебя живьем - рыдают, ты вилку на минутку возьмешь - они ее потом вставят в рамочку. Но совершенно не способны хоть что-то с этим вдохновением сделать - обогатить, к примеру, свою жизнь. Стэнни, бедняжка, на стенку лез. Говорил мне: "Хьюи, - это он меня так звал, - Хьюи, они по пять раз смотрят кино, шлют восторженные письма, но глубинный смысл до них не доходит. Они ничего оттуда не выносят. Ни героизма. Ни храбрости. Просто развлекаются.

С каждым шагом дряхлый дом ворчал и кашлял, негодуя на пришельца, что карабкался по его проржавевшему хребту.

Мешать секс и журналистику - светлая идея, сопоставимая с выпуском «пинто» на заводе «Форда»: думали, будет весело, сексуально и практично, а вышел кошмар, и все получили увечья.

На каждом углу "Старбакс", в каждом ухе айфон, но ты не переживай - люди по-прежнему психанутые.

Секс с Орелией – все равно что рыться в картотечном шкафу безлюдной библиотеки в поисках давно забытого и мало кем востребованного сборника венгерской поэзии. Мертвая тишина, совета ни от кого не добьешься, и все не там, где должно быть.

Страшное зрелище — лицо, начисто лишенное эмоций, — будто комната, где я прожил всю жизнь, вдруг осталась без мебели, оголилась: ее разбирали и увозили по чуть-чуть, но она уходила в небытие так исподволь, что я прежде не замечал.

Она однажды написала, что, может, мне надо перестать бегать от себя и постоять спокойно.

Говорила потом, что чувствовала себя закуской, которую он надкусил и отложил на поднос.

Ты удивишься, как часто выбирают сверхъестественное объяснение, не находя другого,

Не раз и не два вылезал из постели, отдергивал шторы, почти ожидая увидеть ее внизу: тонкий силуэт — красным надрезом в асфальте, лицо запрокинуто, и на меня жестко взирают черные глаза. Я всерьез раздумывал, не лишился ли рассудка, спрашивал себя, не настало ли оно, — некондиционные последние годы наконец довели меня до развода с реальностью, а теперь шлюзы открылись, начинается нашествие бесчисленных адских тварей. Которые выползут из моей башки в открытый мир.

Ей было тринадцать. А играла так, будто шесть жизней прожила. Шесть рождений. Шесть смертей. И ухватила всю грусть, всю любовь и тоску. Ухватила и потеряла.

Мы словно вместе побывали на войне. В чаще джунглей, в одиночестве я полагался на этих чужаков. Они поддерживали меня, как умеют только люди. А когда все закончилось – когда настал финал, похожий не на финал, а на усталую ничью, – мы расстались и разошлись. Но мы навеки связаны исторической этой историей, просто потому, что оба они видели мои больные места, а я – их, болевые точки, которых никто, даже друзья и близкие, не видели и, вероятно, не увидят никогда.

«Поработав с Кордовой, ты возвращаешься в реальную жизнь – а ей как будто добавили яркости. Красный краснее. Черный чернее. Ты чувствовал глубже, будто сердце твое разрослось, распухло, лишилось кожи. Ты грезил. И какие грезы!»

Это ужас какой-то - врать. Такое поле - пашешь, сажаешь, поливаешь, а ничего не растет.

Я брел и брел, и мозг болтался в черепе, словно таял.

...он американец, просто изъясняется деликатно, тщательно отряхивая и поднося к свету каждое слово.

они что-то утаивают, я скоро выясню. Даже у закоренелых преступников тайны — лишь воздушные пузыри, сокрытые в грязи на океанском дне. Порой требуется землетрясение, а порой достаточно нырнуть и поворошить придонный ил — тайны по природе своей стремятся на поверхность, вырываются.